Статья опубликована в № 4163 от 19.09.2016 под заголовком: Одна голова хорошо, а две лучше

«Фауст» в театре «Новая опера» полнится мотивами писателя Михаила Булгакова

Не зря русские классики любили творение Шарля Гуно

Еще до того как Гуно сочинил оперу «Фауст», трагедию Гете положил на музыку Берлиоз, за что писатель Булгаков, будучи поклонником оперы Гуно, в романе «Мастер и Маргарита» отрезал ему голову. В Большом театре, когда ставили «Осуждение Фауста» Берлиоза, об этом не вспомнили – а вот в театре «Новая опера», где только что состоялась премьера «Фауста» Гуно, отрезанные головы есть, их две: одну Мефистофель отделяет от туловища коровы, поданной ему на обед, другую Коровьев-Фагот снимает с тела убитого на дуэли Валентина. Да-да, персонаж из романа (в программке он называется Клетчатым) в спектакле есть, он один за всю свиту Воланда (в театр с котами нельзя?), он немой, зато выделывает такие па, что позавидует весь мужской балет Монте-Карло.

Спектакль в «Новой опере» поставили режиссер Екатерина Одегова и сценограф Этель Иошпа, а вдохновил их драматург Михаил Мугинштейн, которого, в свою очередь, вдохновило соседство театра с нехорошей квартирой, если согласиться, что от сада «Эрмитаж» до Патриарших прудов недалеко. За многими параллелями между оперой и романом ходить не надо: если Мефистофель – Воланд, то Маргарита – Маргарита и есть. Правда, дальше начинаются неувязки, поскольку в романе Воланд Маргарите благоволит, а в опере только глумится, да и Фауст на Мастера никак не похож, но важен не буквализм, а обоюдное присутствие романа Булгакова и оперы Гуно в мегатексте московской культуры.

Московская культура присутствует на сцене в первом акте, где старый Фауст и юная Маргарита оказываются жильцами одного дома, только живущими в разных квартирах и не ведающими друг о друге. Выпив молодости, Фауст отправляется из квартиры в театральную иллюзию.

Лейтмотив творчества

«Фауст» – вторая совместная работа на большой сцене режиссера Екатерины Одеговой и сценографа Этель Иошпы, а также драматурга Михаила Мугинштейна. В 2015 г. они поставили в «Новой опере» «Саломею» Рихарда Штрауса. Там тоже была отрезанная голова.

Иллюзия придумана очень красивая – во втором действии это площадь старинного немецкого городка, где не налюбуешься на фасады домиков, из которых домохозяйки поют, открывая ставни ровно на свои реплики. Группы хора выходят и делятся строго в соответствии с партитурой: едва ли не главное достоинство спектакля состоит в том, что его ставили люди, очень хорошо понимающие в музыке. В третьем действии (после первого антракта), когда мы попадаем в романтический садик Маргариты, красота открывается такая, что зал начинает аплодировать – когда такое было на вашей памяти? На моей – лет 40 назад, когда в Большом театре шли спектакли, оформленные Дмитриевым или Вирсаладзе. Многоплановые кулисы, задники, вырезанные из бумажки мостики – все это напоминает очаровательный старинный театр времен «Жизели», если бы в нем был принтер. Современный зритель истосковался по такому театру и хочет вернуться в него, как Фауст жаждет отмотать время вспять. Однако в четвертом и пятом акте, после второго антракта, у него эту мечту отнимают. А ведь какие красоты можно было придумать хоть для Вальпургиевой ночи, хоть для романтической тюрьмы, где томится бедная Гретхен. Но Вальпургиевой ночи в спектакле нет – так, мелькают какие-то огоньки. Скрепя сердце с этим можно смириться, раз в театре «Новая опера» не заведено штатной балетной труппы. Но и в финале мы видим лишь репризу городской площади, которая исчезает, уносится куда-то вверх, оставляя сцену почти пустой.

Но если зрительно четвертый – пятый акты разочаровывают, то по смыслу все как раз складывается. Этот старинный театр и был той любовью молодости, которую Мефистофель подарил Фаусту. Но счастье недолговечно. Маргарита умирает, а Фауст превращается обратно в разбитого старика.

За ход времени ответственны все персонажи оперы, у каждого он воплощен в каком-нибудь колесе. У Мефистофеля это кинопроектор, на котором он показывает фильм из прошлой жизни, проецируя его прямо на платье Маргариты. У Маргариты, понятное дело, прялка. У Фауста – велосипед, который он, будучи ученым, изобрел.

Это сделал и дирижер Ян Латам-Кениг, благодаря которому партитура Гуно заиграла и зажила весьма эмоционально, оставшись при этом воплощением французского изящества и меры. Глядя на палочку Кенига, не уставал радовать густотой баса Евгений Ставинский (Мефистофель). Пару главных героев в первом составе пели Елизавета Соина и Хачатур Бадалян – довольно звонко в верхнем регистре, но тускловато внизу. Достойны похвал Анна Синицына – прелестный Зибель и Алексей Богданчиков – благородный братец Валентин, по воле постановщиков набитый сеном, что выясняется, когда ему вспарывают живот. Эпизод дуэли абсурдностью режиссерского решения может конкурировать с аналогичным местом из спектакля «Евгений Онегин» в постановке Дмитрия Чернякова. Опера Чайковского во время спектакля вспоминается не раз, так же как и балет «Щелкунчик» того же автора. Очень радостно, что в Москве поставили произведение, которым из великих москвичей восхищался не один Булгаков.

Пока никто не прокомментировал этот материал. Вы можете стать первым и начать дискуссию.
Комментировать