Фото: М.Стулов/Ведомости
Четыре этажа здания Музея современного искусства в Ермолаевском переулке отданы ТОТАРТу. Так официально зовется творчество семейного дуэта московских концептуалистов Натальи Абалаковой и Анатолия Жигалова. Еще в 70-е гг. они начали исследовать грань между искусством и жизнью.
Ретроспектива походит на архив, пухлый от фотографий, видеодокументаций и погонных метров комментариев. Роль цветной вкладки тут выпала инсталляциям и живописи, в том числе ранним пейзажам-натюрмортам Абалаковой, на все лады склоняющим гамму серого, да диптихам-триптихам Жигалова, возвеличившим до монументальных размеров этикетки от упаковок геркулеса и яйцерезки.
Что же до перформансов, так цель «Погребения цветка», наблюдений за «Тщетными усилиями любви» Царь-колокола с Царь-пушкой, поисков «Призрака свободы» в бункере под бывшим памятником Сталину в Праге, как и всей активности ТОТАРТа, сформулирована наукообразно и внушительно: «Исследование существа искусства применительно к жизни и искусству».
Пока тотальные инсталляции Кабакова со смешком комментируют жизнь, замешанный на идее тотального художественного действия ТОТАРТ в нее вторгается и требует соучастия.
С другой стороны, это искусство от головы, потому оно не столько показывает — даже само себя, сколько объясняет. Как и Андрей Монастырский с «Коллективными действиями», Абалакова и Жигалов прошли филологическую выучку, так что слово у них — гегемон. И следует запастись недюжинным терпением, чтобы с неброской картинки перепрограммироваться на долгое чтение — иначе до сути многочисленных акций не докопаться.
Но шагает их искусство в жизнь: «Место художника» (видеоперформанс, он же инсталляция), начавшись сидящей с завязанными глазами Абалаковой и листопадом листовок I'm responsible for the war («Я в ответе за войну» — такую открытку прислал мейл-артист из Малайзии), заканчивается сценой взрыва грозненского Белого дома на одном из экранов…
ТОТАРТ не мог не вспомнить утопический опыт русского авангарда с его энергичной жаждой жизнестроительства. Аукнулся он акциями с белым и черным кубом. Первый сооружали, забинтовывая некий каркас, — но, получив куб, участники смекнули, что оказались разъединенными им на две группы. Искусство потеснило жизнь, и тогда, как профессор Преображенский, провели обратную операцию — разрезали к черту бинты и, свернутые, сделали объектом созерцания. Искусства ли? Вопрос.
Все преходяще и не то, чем хочет казаться, будто предостерегают художники. Ведь если Малевич поставил точку изобразительности всего-навсего «Черным квадратом», логично поинтересоваться, имеет ли отношение к супрематическому «идолу» то же заглавие, выведенное на пакете? ТОТАРТ критикует искусство его же средствами, попутно спрашивая, сакрален ли сам по себе золотой цвет, если устроить «Золотой воскресник», размалевав золотом попавшиеся под руку урны-скамейки-заборы возле дома.
Тотальными, порой до абсурда, действиями нащупывается (если, конечно, повезет) грань, за которой жизнь именуется искусством. Однако перформансы ТОТАРТа заточены на переживание воочию и пересмотру часто поддаются с трудом. А потому, думается, большие ретроспективы им не к лицу.
Впрочем, сколько бы ни водили нас художники по лабиринтам умозаключений и споров о высоком, кажется, они и сами признают, что в семейной схватке искусства с жизнью победила последняя. Есть в зале простой семейный портрет — называется «Наше главное произведение. Рождение Евы. 12 августа 1981». Ну что тут добавить.
До 26 февраля
