Прошлогодний старт Хаима Сокола был исключительно удачным, хотя и поздним — художнику 35 лет, половину из них он прожил в Израиле. «Котлован», работа, после которой Сокола заметили критики, а кураторы стали активно приглашать на выставки, — это несколько металлических корыт, в которых маленькие человечки обитают среди кусков хозяйственного мыла. Инсталляция эта источает запредельную тоску. Удивительно, что молодой художник сделал такую старомодную работу на тему не популярного теперь романа Андрея Платонова.

— Откуда у вас мыло?

— Из хозяйственного магазина. А откуда оно у меня в памяти — не могу сказать. Я 17 лет не жил в России, вернулся сюда три года назад уже немолодым молодым художником и обнаружил, что оптика у меня изменилась. Я вдруг остро стал ощущать всеобщую кособокость, кривизну, патину. Видел кривые заборы, грязные улицы, пыль. Не знаю почему — наверное, оттого, что я здесь долго не был, — но мне стала бросаться в глаза именно такая жизнь: тележки с корытами, которые катают взад-вперед рабочие в оранжевых пиджаках. И меня это испугало. Я всего боялся — бездомных собак, бездомных людей, темноты, грязи. Но я боялся этого как человек, а как художника меня эта антиэстетика завораживала. Я завидовал рабочим, у которых есть эти прекрасные корыта. Честно.

— И когда вы сделали эту работу, то освободились от страха?

— Я уже не боюсь, привык. Но мне показалось, что вся жизнь здесь такая. «Котлован» — это не ретро, не 20-е годы, это эпическое произведение, отсылка к Вавилонской башне. Это Вавилонская башня наоборот, ведь у Платонова они рыли котлован, чтобы построить дом для всего пролетариата этого города. И я вдруг осознал, что жизнь не изменилась, что котлован, корыто — это очень емкий символ нашей жизни.

— Эта ваша работа выделялась среди того, что показывали молодые художники. А есть ли смысл в молодежных выставках, если художники на них совершенно не выступают единым фронтом, как одно поколение?

— Молодежная выставка дает шанс быть замеченным, и я его получил. Молодой художник — это еще не вовлеченный в профессиональное сообщество человек, он еще не внутри круга, тусовки. С другой стороны, мне кажется, что современный художник — это возрастная профессия, как, например, режиссер. Современный художник питается жизненным опытом, по крайней мере я такой. У меня ведь нет профессионального образования, да и опыта жизненного тоже мало.

— Поэтому вы сделали выставку «Криптомнезия», где показали вещи из своих и чужих воспоминаний?

— Это отдельная тема. Как человек всю жизнь переезжающий, я в какой-то момент стал ощущать отсутствие физических доказательств своей прошлой жизни — старых вещей, потертых кошельков. С одной стороны, это дает мне свободу, с другой — это свобода как в космосе: одно неловкое движение — и ты в безвоздушном пространстве. Плаваешь в своем скафандре без всякой возможности вернуться на корабль.

— Но художник — это не только память и опыт, нужны мастерство, техника. Или нет?

— Мне и этого не хватает, я ограничен в средствах выражения, а это важно. Я не признаю концептуалистской позиции, что главное концепт, а эстетика не важна. Я мучаюсь, когда делаю что-то неровно, криво, как не должен делать, когда я свой замысел не могу выразить профессиональными средствами.

— А есть художники, с которыми вы все же ощущаете общность?

— Близкие мне художники — из моей возрастной группы, 30-35-летние. Андрей Кузькин, с которым, как с Тамарой, все время ходим парой; Ира Штейнберг, она не очень часто выставляется в силу своего меланхолического характера, но она тонкий художник, поэтичный и очень чувствует материал; Наташа Зинцова, которая еще не имела возможности серьезно показать себя; Лиза Морозова; Маша Сумнина — все художники, с которыми мы недавно сделали выставку «Суп из камня».

— Что вас объединяет?

— Мы все в каком-то смысле старомодные, не компьютерные, не поколение айфон. Второе — у нас у всех, мне кажется, есть некий поэтический взгляд. Нам поэтика важнее, чем политика. Хотя поэтика тоже политика. Мои корыта — это высказывание о жизни сейчас, о не очень хорошей жизни, это не Платонов. Мы собрались вместе на выставке, и наши работы срифмовались, и эта рифма была сильнее, чем каждая работа в отдельности. По отношению к старшему поколению мы другие.

— Чем от старших отличаетесь?

— Выросли в другое время. У нас другие ассоциации, и я, например, не такой эрудированный. Те художники, кому сейчас 45-50, могут, например, наизусть прочитать стихотворения разных поэтов, у них удивительная речь.

— А что дальше, чего вам хочется достичь? Быть как кто?

— Не буду говорить, как кто, это делают без меня, заталкивая в очень узкий коридор между Кабаковым и Болтански.

— Но они вам нравятся?

— Очень нравятся. Если прямо отвечать на ваш вопрос, то мне хочется стать известным, т. е. если спросят — слава или деньги, то на данном этапе слава предпочтительней. Хотя я не стремлюсь быть звездой в стиле Энди Уорхола, когда художник важнее, чем произведение.

— Вам хочется стать значительным художником, серьезным?

— Я тяготею к традиции. Меня и в Кабакове, и в Болтански волнует масштаб. Я вот сейчас всем жалуюсь, что у меня кризис масштаба. Кабаков начинал с альбомов, с интимных вещей, потом перешел к тотальным инсталляциям, а теперь он смог один заполнить весь «Гараж». Одним проектом! В этом смысле, не в содержательном — в содержательном мне Болтански ближе, он говорит о памяти, правда о коллективной памяти, но, что касается масштаба, Кабаков для меня, конечно, ориентир. Но если говорить о влиянии, то больше, чем Кабаков или Болтански, на меня повлиял Алексей Герман-старший.

— Но вы сейчас как раз делаете нечто вполне масштабное — памятник в Салониках.

— Это проект, которым меня наградил Stella Art Foundation. Салоники оказался городом чрезвычайно насыщенным исторически и патетически. Греческая, турецкая, болгарская, еврейская общины, разумеется, они там веками враждовали, изгоняли друг друга, убивали. Большая часть еврейской погибла в Освенциме. Я ставлю там городской объект — памятник звучит слишком пафосно и старомодно. Объект — это четырехметровая колонна из бетона, в сечении — квадрат. И на одной стороне на недостижимой высоте висит почтовый ящик. Тема почты, которая исчезает, — времени, пространства. Даже название звучит как адрес — кому: «Всем тем, кто здесь когда-то жил».