Политическая система России кажется то очень хрупкой, то несокрушимой. Всякое обнаружение одного из двух этих свойств преподносится как сенсация. Навальный сел на 15 суток — челюсти власти сошлись на горле героя. Ты сходил на митинг на Болотную и не убили — власть рухнула! Нет ни того ни другого.

Россию (попеременно) описывают то как «экономику», то как схему государственных институтов. Всякий раз в фокусе внимания влияния и искажения, которые одна вносит в другую — либо государство в экономику, либо наоборот. Но отличима ли государственность от экономики в России — это открытый вопрос.

Возьмем два искусственных государства, возникших по исторической случайности, — Российскую Федерацию и Сингапур. (В истоке обоих, по точному замечанию Владимира Путина, лежит «геополитическая катастрофа»; для Сингапура — крушение Британской империи и уход США из Индокитая.) Ли Куан Ю придумал открытую мировую экономику, восходящую к острову без нации и территории. Отказавшись строить «крепость Сингапур», он поставил город в зависимость от прихотей и кризисов рынка, превратив в глобальный финансовый узел. Возникла экономика, которую нельзя назвать национальной, она может рухнуть только при конце глобализации.

Россия — это особая открытая власть, но ее открытость обращена почти исключительно к мировому рынку и его возможностям, а не внутрь страны. Путинская команда Кремля придумала открытую глобальную власть, восходящую к локальной (суверенной) территории Российской Федерации. Здесь построили открытую глобальную власть, связанную с территорией России схемой извлечения ликвидности. Внутри страны эта власть покупает управляемость, не приказывая — то соблазняя, то угрожая. То покупая, то пугая, она создает ансамбль мотивов «безальтернативности» — что не значит, что выбора нет. Выбор есть, но он бесполезен для выбирающего — проще договориться.

Наши институты и банки — это депозитарии и нотариаты актуальных договоренностей, где собраны вместе полезные связи. Эти связи способны менять ценность связанных активов. И часто договоренности на это направлены. Они пародируют финансовый рынок — где больше риск, там больше прибыль. В России ценность активов меняют силой закулисных договорных процедур. Но договорными они являются только для сговорившихся — для остальных они принудительны. Что значит, что «Россия — государство, где можно договориться о чем угодно» (безотносительно к правовым ограничениям). Что договоренность принудительна, она предшествует твоим интересам.

Все отношения управления Россией выстроены вдоль трасс движения денег мирового рынка внутрь страны и — главное — обратно. Власть состоит в контроле этих средств, обеспечении их ликвидности и распределении. Медведев мельком упомянул, что на госзакупках был украден 1 трлн руб. Но украсть триллион рублей невозможно — триллионом можно завладеть, когда такую деятельность рассматривают как нормальную не только те, кого она обогатила.

Путинское большинство не любило власть, но за нее голосовало. Оно требует от власти подтверждения своей страховки — поддержания социальных гарантий населению. Естественно, такой бюджет, ставший центром социального ландшафта страны, не мобилен. Он не может быть бюджетом развития. Чтобы привести его в действие, его надо разворовать. Легитимное воровство привязывает вора к системе власти. Он не является ее врагом и никогда им не станет. Воровство связано с управлением территорией. Привязывая бюджетного вора к месту бюджетной транзакции и отката, власть приобретает реальный рычаг контроля территории. Их ансамбль называется вертикалью власти.

В вопросе об институтах в России есть консенсус: с ними здесь «что-то не так». Этот консенсус включает президента и премьера РФ («мы еще молодая, несовершенная демократия»), Навального («партия жуликов и воров»), большинство западных теоретиков.