Эдмунду Фелпсу повезло. Он получил Нобелевскую премию по экономике за то, что знает каждый студент-первокурсник. Комитет, присуждавший премию, не побоялся того, что одни экономисты, услышав о выборе, воскликнут: «Фелпс?! Разве он еще жив?», а другие протянут: «Межвременной баланс в макроэкономических моделях… Что тут интересного?» Так и случается с учеными, которые ищут и находят ответы на злободневные вопросы — как ускорить темпы роста экономики, как поднять занятость, как снизить инфляцию.

В спорах об экономической политике Фелпсу приходилось сражаться на два фронта. Сначала против кейнсианцев, веривших в то, что активная денежная или бюджетная политика может решить любые проблемы занятости без особых издержек. Потом против сторонников минимального вмешательства государства в экономику, для которых любое регулирование — отклонение от эффективности, а, например, субсидирование заработной платы — и вовсе анафема. У интеллектуальных противников Фелпса было два общих свойства. Во-первых, твердая вера в то, что есть «философский камень» экономики, универсальное средство — государственное потребление для одних, снижение налогов для других. А во-вторых, нежелание отказываться от своей теории даже тогда, когда реальные данные никак с ней не согласуются. Фелпс никогда не уклонялся от использования данных в научном споре: год назад в том возрасте (Фелпс родился в 1933 г.), когда многие ученые заседают в почетных президиумах, он с соавторами искал долгосрочные зависимости в показателях европейской занятости с целью продемонстрировать, что снижение налогов на труд приводит к увеличению занятости только в краткосрочной перспективе, а в долгосрочной — никак не сказывается.

Фелпс победил. Причем с таким перевесом, что имя победителя стало быстро забываться. Его теории занятости и инфляции выглядят настолько тривиальными, что никому не приходит в голову называть их «моделью Фелпса» или «теорией Фелпса».

50 ЛЕТ НАЗАД

Трудно сейчас поверить, насколько универсальной казалась методика, предложенная Джоном Мейнардом Кейнсом для выхода американской экономики из Великой депрессии. Нагляднее всего ее иллюстрирует крест в знаменитой модели IS-LM: нужно нарисовать на графике, где по горизонтальной оси отложен уровень выпуска, а по вертикальной — ставка процента, две линии, каждая из которых отражает равновесие на каком-то рынке, и, сдвигая их, получать макроэкономические предсказания. Кривая, идущая из левого нижнего угла в правый верхний (LM, от слов «ликвидность» и «деньги»), отвечает за равновесие на рынке денег. Спрос, который увеличивается, когда снижается ставка процента в экономике, и растет с увеличением выпуска, равен предложению, то есть, грубо говоря, количеству напечатанных денег плюс банковские кредиты. Линия, идущая из левого верхнего угла в правый нижний (IS, от слов «инвестиции» и «сбережения»), отвечает за рынок товаров и услуг, на котором количество потребляемого должно быть равно количеству произведенного. Увеличение государственного потребления на этой простой картинке сдвигает линию IS вправо и вверх: в новом равновесии — пересечении линий IS и LM — занятость выше.

Именно на этом рассуждении базировался кейнсианский рецепт борьбы с безработицей: достаточно увеличить государственное потребление. Линию LM при этом вообще не трогают: кейнсианцы исходили из того, что, пока в экономике есть безработные, увеличение госрасходов никак на денежный рынок не влияет.

Однако к началу 1960-х гг. возникли веские подозрения, что этот способ лечения часто вызывает вовсе не те последствия, которые хотелось бы получать. После 20 лет стимулирования занятости с помощью государственных расходов выяснилось, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Чем более высокой занятости удавалось достичь, тем выше оказывались издержки в виде постоянного роста цен. Зависимость между инфляцией и безработицей была впервые описана Уильямом Филлипсом для экономики Великобритании просто как статистическая закономерность. «Кривая Филлипса» вроде бы обещала правительствам легкую жизнь — можно было просто выбирать из «меню» уровней инфляции и безработицы. Проблема была в том, что обещание не имело теоретического обоснования. Выходит, можно навсегда снизить безработицу, согласившись на более высокий уровень инфляции? Но это означало бы, что даже в долгосрочной перспективе реальная, то есть не зависящая от уровня цен, величина — уровень занятости в экономике — зависит от скорости изменения цен — величины номинальной. Нарушается один их самых естественных постулатов экономики: в долгосрочной перспективе реальные величины зависят только от реальных параметров.

Понимание механизма, в результате которого появляется кривая Филлипса, и разрешение парадокса о долгосрочной перспективе стало первым большим достижением Фелпса. Его идея состояла в том, что экономические агенты, взаимодействующие на рынке труда, — и фирмы, и работники — исходят из собственных представлений о том, что происходит в других фирмах, и о том, что будет происходить в экономике завтра. Работник точно знает свою зарплату, но зарплату коллег из других фирм он знает лишь приближенно. Мог бы узнать и поточнее, но поиск информации связан с издержками. Поэтому зарплаты одинаковых работников в одинаковых фирмах могут быть разными.

Однако самым прорывным стало другое соображение Фелпса. Если фирмы и работники думают, что на следующий год цены повысятся, то эти ожидания будут учтены в контрактах, которые они заключают. Правительству, управляя инфляцией, не удастся повлиять на занятость и выпуск: узнав или догадавшись о росте цен, экономические агенты просто перейдут на «новый масштаб». Конечно, в краткосрочной перспективе занятость может измениться, потому что не все фирмы и не все люди меняют свои ожидания относительно роста цен мгновенно и одинаково. Кому-то наверняка будет неудобно или лень узнать, как изменилась зарплата однокурсника…

Создавая теорию, в которой основной движущей силой является расхождение между ожиданиями и тем, что происходит на самом деле, Фелпс пришел к выводу, что невозможно управлять безработицей в долгосрочной перспективе, меняя уровень инфляции. Для этого требовалось бы, чтобы расхождение между реальностью и ожиданиями было постоянным или даже росло в течение многих лет! Получается, что есть специальный уровень безработицы, который получается, когда ожидания в точности соответствуют тому, что происходит на самом деле. Фелпс назвал его NAIRU (non accelerating inflation rate of unemployment) — уровень безработицы, при котором инфляция не увеличивается. Милтон Фридман, занимавшийся в то время близкими вопросами, предложил другой термин — «естественный уровень безработицы». Теперь нужно было думать, что определяет этот естественный уровень…

Конечно, Фелпс был не единственным экономистом, который связал инфляцию и занятость так, чтобы были учтены не только краткосрочные, но и долгосрочные эффекты. Собственно, он даже не был первым, кто указал на то, что кейнсианская парадигма лишена хороших теоретических оснований, — на это указали другие большие экономисты, Артур Сесил Пигу и Франко Модильяни. Кривую Филлипса одновременно с Фелпсом отвергал и модифицировал Милтон Фридман. Роберт Лукас развил динамические модели Фелпса — только в его мире экономические агенты формировали свои ожидания относительно будущего уровня инфляции «рационально», то есть принимая в расчет вероятность тех или иных будущих макроэкономических сценариев. Неокейнсианцы, наученные горьким опытом 1970-х гг., учли и соображения Фелпса, и критику Лукаса. Финн Кидланд и Эдвард Прескотт показали, что динамическая неэффективность возможна не только из-за медленной адаптации множества агентов к происходящему в экономике, но и из-за стратегических особенностей поведения центробанка. Фридман, Лукас, Кидланд и Прескотт уже получили Нобелевскую премию.

БИТВЫ, КОТОРЫЕ МЫ ВЫБИРАЕМ

В 1972 г. Фелпс опубликовал книгу «Управление инфляцией и теория безработицы». Говорят, что экономисты, как генералы, готовятся к прошедшим войнам. Вовсе не обязательно! Книга Фелпса, обобщавшая результаты десятилетия исследований, была очень даже злободневной, поскольку предупреждала об опасности политики, основанной на прямолинейном восприятии кривой Филлипса. Возможно, ни президент Ричард Никсон, ни его советники просто не читали работ Фелпса и Фридмана: перед выборами 1972 г. они попытались повлиять на выпуск и занятость мощным вливанием денег в экономику. Выборы Никсон выиграл, но разогнавшуюся инфляцию, тем более в условиях подскочивших цен на нефть, остановить удалось только в другую эпоху, почти через 10 лет. Именно из-за инфляции потеряли работу в Белом доме два следующих после Никсона президента: в 1980 г. журналисты рисовали на одном графике уровень популярности Джона Картера и темп роста цен. Картер проиграл не столько Рональду Рейгану, сколько инфляции.

Никсон и демократический конгресс в начале 1970-х вели себя так, словно экономические законы им не писаны. Нынешние политики не лучше. Фелпс выступал против снижения налогов, предложенного кандидатом в президенты Джорджем Бушем-младшим. Не менее скептически он отнесся и к программе демократа Эла Гора, в которой предусматривалось меньшее снижение налогов, зато большее увеличение расходов. Обжегшись на молоке, на этот раз Фелпс, возможно, дул на воду: экономист опасался укрепления доллара, а этого не произошло. Однако его предсказания насчет бюджетного дефицита оказались вполне надежными: снижение налогов не принесло серьезного увеличения доходов бюджета, как обещали энтузиасты налоговой реформы.

В прошлом году, наблюдая за тем, как проваливаются попытки французского правительства ослабить защищенность рабочих мест для молодежи, Фелпс выступил со своими рекомендациями. Идея правительства — дать возможность фирмам с большей легкостью увольнять сотрудников, чтобы работодатели могли смелее принимать решения о найме, — показалась Фелпсу вполне здравой. Однако для него то, что политически невозможно (а французская реформа оказалась невозможной именно политически), никогда не представляло интереса. Вместо этого Фелпс предложил французам значительно расширить программу субсидирования зарплат для самых малооплачиваемых работников. Часть зарплаты платит работодатель, а часть — доплачивает правительство. Эта идея принципиально отличается от схем социального обеспечения: при субсидировании зарплат у людей есть стимулы искать работу, а у фирм — хороших сотрудников. Пособие по безработице таких стимулов, конечно, не создает.

МУЖЕСТВО КОМИТЕТА

Нобелевскому комитету было нелегко отдать приз Фелпсу. Есть экономисты, «стоящие в очереди» на Нобелевскую премию на глазах у всего ученого сообщества. Среди них — принстонский теоретик Эрик Маскин, автор общей теории создания правил игры, которые обеспечивают эффективный исход взаимодействия для самых разных участников; специалисты по международной торговле Авинаш Диксит и Пол Кругман из того же Принстона и Джагдиш Бхагвати из Колумбийского университета; создатели современной науки об эффективности рынков Юджин Фама из Чикаго и Кеннет Френч из Дартмутского колледжа; макроэкономист Дейл Йоргенсон из Гарварда. Присудить премию этим экономистам легко — их имена у всех на слуху. Гораздо труднее выбрать тех, чьи достижения, как произошло с Фелпсом, давно стали частью начального курса экономики, на чьи теоремы и гипотезы ссылаются, не приводя имен, — такими очевидными и естественными кажутся теперь эти результаты.

Из очереди можно выбыть — шансы вовсе не обязательно увеличиваются с каждым годом. В 1999 г. все ждали премии для венгра Яноша Корнаи за описание экономики дефицита и переходных экономик, но… Однако сейчас Нобелевский комитет серьезно взялся за награждение достойных. В прошлом году премию получили Томас Шеллинг и Роберт Ауманн, давно прошедшие пик «нобелевских ожиданий».

В случае Фелпса проблема осложнялась тем, что в нескольких направлениях, в которых он проделал первые, самые важные шаги, премии по экономике уже присуждены. Джо Стиглиц получил «Нобеля» в 2001 г., в том числе и за модель «эффективных зарплат», а ведь, будучи студентом, он наверняка читал статью Фелпса 1968 г., которая содержала эту идею в явном виде. Еще раньше, в 1976 г., был награжден Фридман — за работы, связывающие уровень ожидаемой инфляции и занятости. Лукас в 1995 г. был премирован за «неоклассическую макроэкономику», то есть непосредственное развитие динамических моделей Фелпса. И возможно, список продолжателей-лауреатов на этом не закрыт.

Фелпс обратил внимание на то, что в моделях с накоплением капитала и несколькими поколениями агентов предпочтения отца относительно оптимального раздела капитала между сыном и внуком могут отличаться от предпочтений сына. Если будет присуждена Нобелевская премия за работы, в которых предпочтения агентов относительно будущего меняются с течением времени, то Фелпс должен быть назван в качестве одного из праотцов теории. А его идея о том, что динамические свойства рынка труда зависят от издержек на поиск информации — например, о том, какую зарплату платят за такую же работу в аналогичной фирме, — послужила толчком к созданию обширной «теории поиска», фундаментального направления в экономике труда. Так что, если премию дадут Питеру Даймонду, Фелпс опять-таки должен быть упомянут в описании научного вклада нового лауреата.

Нобелевская премия по экономике не может достаться всем. Современники Лукаса, Том Сарджент и Нил Уоллас, премию пока не получили, хотя, возможно, их вклад был ничуть не меньше. А ждать тяжело. Недаром Уоллас назвал своего пуделя Лукасом (впрочем, гарвардский экономист Грегори Менкью назвал своего пса Тобином, в честь нобелевского лауреата 1981 г.). Может, как и в макроэкономике, где самая лучшая инфляция — неожиданная, здесь тоже пригодится интуиция Фелпса: наибольший шанс получить Нобелевку имеют те экономисты, кто ее не ждет.