Когда экономика восемь лет подряд растет почти на 7% в год, пессимисту трудно отстаивать свою точку зрения. Но можно. Про Россию никогда не поздно сказать, что экономика выглядит благополучно только до тех пор, пока цены на нефть высоки. Cтоит им упасть, как страна погрузится в пучину бед, тем более что конъюнктура все это время маскировала «голландскую болезнь», а шальные деньги разлагали политические институты.

Чтобы беспокоиться о будущем, не обязательно быть пессимистом. «Нужно сделать качественные шаги от простой эксплуатации природных ресурсов к их глубокой переработке», — напомнил на прошлой неделе Владимир Путин капитанам российского бизнеса. Мантра про «диверсификацию экономики» не сходит с уст наших чиновников с конца 1990-х. А воз если и движется с места, то не в ту сторону: доля сырьевых товаров в российском экспорте выросла с 80% в 2000 г. до 85% в 2006-м.

Правы ли пессимисты и стоит ли так волноваться Путину? И да и нет. Ни «голландской болезни», ни безрассудного роста госрасходов у России, выучившей печальные уроки нефтяных экспортеров 1970-х, обнаружить не удается. А проверить, правда ли, что ресурсы разрушают экономические институты до такой степени, что страна теряет способность адекватно реагировать на внешние потрясения, не так просто. Потому что «ресурсное проклятие», болезнь сырьевых экспортеров, проявляется в основном тогда, когда мировые цены резко падают. Если, конечно, оно вообще существует.

ПРОКЛЯТЫЕ КАНАЛЫ

Термин «ресурсное проклятие» был придуман английским экономистом Ричардом Аути в начале 1990-х гг. для описания глобального феномена: беспрецедентного падения уровня жизни в странах-экспортерах нефти в 1970-1980-е гг. За два с лишним десятилетия, прошедших с момента введения нефтяного эмбарго в 1973 г., вызвавшего резкое повышение цен на нефть, до их рекордного падения в 1998 г., валовой внутренний продукт на душу населения в странах ОПЕК снижался на 1,3% в год, тогда как остальные развивающиеся страны росли больше чем на 2% в год.

Как может работать механизм, обрекающий богатые сырьем страны на отставание? Одно из самых очевидных объяснений — конфликт за ресурсы. Гражданские войны в Нигерии и Судане тому подтверждение. Наличие приза заметно увеличивает вероятность конфликта. Не обязательно, чтобы это была нефть. Ола Олссон из Гетеборгского университета установил, что наличие в стране алмазов отрицательно сказывалось на экономическом росте стран в 1990-1999 гг. как раз потому, что в богатых алмазами странах случается гораздо больше вооруженных конфликтов. Объяснение разумное, но не исчерпывающее: в последние десятилетия ни Саудовская Аравия, ни Венесуэла не были ареной вооруженной борьбы, а уровень жизни упал и там.

Другой канал влияния природных ресурсов на экономическое развитие, так называемая голландская болезнь, — вещь куда более сложная. Ее механизм можно описать с помощью простой модели. Экономика страны состоит из трех секторов: ресурсного, всех торгуемых на мировом рынке товаров, кроме сырья, и неторгуемых товаров, например услуг. Торгуемость товара не означает, что он экспортируется или импортируется, — речь о том, что он в принципе может участвовать в международной торговле и, значит, его цена зависит от цен на зарубежные аналоги. Когда цена на продукцию ресурсного сектора повышается на сколько-нибудь продолжительный период времени, рост зарплат у сырьевиков ведет к перетоку рабочей силы из торгуемого сектора. Из-за притока в страну долларов собственная валюта дорожает, снижая конкурентоспособность продукции торгуемого сектора. На внутреннем рынке он проигрывает сектору услуг, цены на которые меньше связаны с мировыми. Ресурсный и неторгуемый сектора подавляют сектор торгуемых товаров (1).

Этот макроэкономический эффект называется «голландской болезнью», потому что впервые он был замечен в Нидерландах, где в конце 1950-х гг. были обнаружены крупные месторождения газа. С тех пор он не раз наблюдался и в других странах. В 1970-1980 гг. производство нефти выросло почти в 7 раз в Норвегии, в 2,5 раза — в Голландии, почти вдвое — в Великобритании. Поскольку промышленный выпуск в целом стагнировал, видно, что рост производства в нефтяном секторе и в секторе неторгуемых товаров сопровождался падением на почти ту же величину доли добавленной стоимости, произведенной в промышленности. К стагнации в странах ОПЕК, впрочем, эту теорию применить непросто: там, кроме ресурсного сектора и неторгуемых товаров, зачастую ничего и нет. К 1998 г. в Саудовской Аравии 90% населения работали в госсекторе.

«Голландская болезнь» не обязательно связана с полезными ископаемыми. В конце 1970-х гг. Бразилию поразили заморозки, и ее конкуренты на рынке кофе получили неожиданный бонус. В Колумбии курс песо к доллару вырос почти в полтора раза, пострадали чуть ли не все остальные сектора экономики — кроме, конечно, госсектора, строительства и аренды жилья. В перерабатывающей промышленности, включая химию и металлургию, рост замедлился вдвое, а в легкой и вовсе наступил спад.

Но «голландская болезнь» — это не только изменение структуры экономики.

ПОЧЕМУ РОССИЯ НЕ ГОЛЛАНДИЯ

Чем опасна «голландская болезнь»? На первый взгляд это всего лишь развитие одних секторов, более конкурентоспособных на мировом рынке, за счет других. Однако есть две проблемы. Первая состоит в том, что сектор услуг может расти очень быстро, но он не является сам по себе генератором роста: в нем не создаются технологии и знания, которые помогают развиваться другим секторам. Стагнация Нидерландов и замедление развития Норвегии в 1970-е тому пример. Вторая проблема — в том, что экономика становится гораздо более волатильной: и ресурсный сектор, и неторгуемый, живущий на спрос, генерируемый экспортерами сырья, целиком зависят от мировых цен на ресурс.

Болеет ли «голландкой» Россия? С 1999 г. реальный курс рубля к корзине основных мировых валют вырос на 90%, а сектор услуг и госсектор растут быстрее, чем экономика в целом. Наталья Волчкова из ЦЭФИР попыталась найти следы «голландской болезни» в России (2). Не нашла: хотя цены в секторе услуг росли вместе с ценами на нефть, причинно-следственной связи между их динамикой обнаружить не удается. Не наблюдается главного симптома «голландской болезни»: производство в перерабатывающей промышленности по темпам роста не отстает от сектора услуг. В опубликованной на днях работе экономистов ОЭСР (3) эти результаты подтверждаются анализом экономической динамики России и Украины, которую исследователи не без оснований считают самой хорошей моделью для «России без нефти и газа». Стагнации обрабатывающей промышленности в данных, покрывающих 2004 г., не обнаружено. Что принесли с собой 2005-2006 гг., когда цены на нефть были выше, чем в 2004 г., пока неизвестно, но разумно предположить, что особых изменений не произошло; на это указывают и очень низкие (1-2%) темпы прироста в добыче нефти и газа в прошлом году.

Можно привести и более простой аргумент. Доля нефтегазового сектора в экспорте и впрямь выглядит устрашающе. В 2006 г. экспорт в целом составил $300 млрд, из них сырая нефть — $103 млрд, природный газ — $43 млрд и нефтепродукты — $44 млрд, то есть на углеводороды приходится почти две трети экспорта. Но вклад нефтегазового сектора в ВВП оказывается не особенно высоким: в пересчете на душу населения Россия экспортирует углеводородов примерно на $1300 в год, или примерно 19% от ВВП на душу населения, рассчитанного по обменному курсу, и порядка 11%, если рассчитывать подушевой ВВП по паритету покупательной способности.

ВЫУЧЕННЫЕ УРОКИ

Страна, богатая природными ресурсами, выигрывает в тот момент, когда цены на ресурс высоки, а когда они падают, наступает ухудшение. Вопрос в том, может ли что-то повлиять на динамику спадов и подъемов, помимо мировых цен, которые, как выразился один российский нефтяник, «от Бога», то есть находятся вне контроля отдельной страны. Надежных доказательств того, что страны, богатые природными ресурсами, растут медленнее, чем те, у которых их мало, — увы, не существует. Когда в середине 1990-х дискуссия только начиналась, гарвардские экономисты Джефри Сакс и Эндрю Уорнер вроде бы показали отрицательную зависимость между наличием полезных ископаемых и темпами роста (4), но современные исследования этого не подтверждают.

Другое дело, что «ресурсное проклятие» вполне можно организовать собственными руками. В конце 1970-х Мексика получила неожиданные сверхдоходы от нефти. «Нефть — это то, что обеспечивает нашу независимость и компенсирует наши недостатки», — провозгласил президент Хосе Лопес Портильо, и правительство начало наращивать государственный долг, рассчитывая, видимо, что цены на нефть не упадут никогда. Только в 1981 г. госдолг вырос в полтора раза, с $55 млрд до $80 млрд. В 1982 г. цены упали, пришлось объявлять дефолт, девальвировать песо и национализировать банки, после чего президент, закончив свой срок, вынужден был покинуть страну, а следующему пришлось проводить болезненные реформы.

Последствия шоковых изменений цен на ресурсы зависят от экономических институтов. Если они уже достаточно развиты, как в Норвегии или Голландии, дело ограничивается структурным перекосом и стагнацией, если нет (как в Нигерии), кончается крупным кризисом и спадом. Однако легко сказать, что в Норвегии хорошие институты, а в Нигерии — плохие. А в России или Венесуэле, находящихся в середине любого рейтинга институтов? Правила игры, по которым взаимодействуют люди и компании, — исключительно трудноуловимая субстанция. Если речь идет об институтах, которые меняются десятилетиями, — системе права, традициях делового оборота и уровне доверия в бизнесе, то не очень понятно, как на них могут влиять быстро меняющиеся цены на сырье. Приходится смотреть на институты, которые меняются быстро.

Можно показать — это требует довольно тонкой техники работы с данными, так как важно установить не корреляцию, а причинно-следственную связь, — что в странах, в которых нет демократии и есть природные ресурсы, средства массовой информации менее свободны, чем в таких же недемократических странах без ресурсов (5). Колумнист The New York Times Том Фридман вывел год назад «первый закон нефтяной политики» (чем выше цены на нефть, тем меньше свободы), глядя на очень простой график — мировые цены на нефть против индекса свободы в России, Нигерии и Венесуэле. Политолог Майкл Росс, работавший с куда более обширной базой данных, выяснил, что чем больше запасы природных ресурсов, тем меньше шанс, что в стране будет демократический режим (6). Это правило выполняется, даже если учесть дополнительные факторы, включая возможную принадлежность страны к регионам, в которых диктатуры преобладают. В более богатых (читай — более развитых) странах отрицательное влияние и нефти, и других природных ресурсов менее заметно, чем в бедных.

И пусть «голландской болезни» у России нет, а темпы роста высокие, институты, которые меняются быстро, но непосредственно не влияют на рост, разрушаются. Отказываться от ресурсов глупо: нужно просто смотреть, чтобы своими руками не сотворить себе «ресурсное проклятие».