Угораздило же Общество новых институционалистов избрать в 2005 г. своим вторым вице-президентом исландца Трайна Эггертсона! По правилам Общества с громким названием International Society for New Institutional Economics (ISNIE) через год после избрания второй вице-президент становится первым, а ещe через год — «будущим президентом», который проводит в своем родном университете ежегодный конгресс Общества.

Несмотря на прошлогодний кризис, в Исландии по-прежнему огромный пузырь на рынке недвижимости, да и рынок акций дает всем 300 000 граждан почувствовать себя главными европейскими богачами. Раздутая стоимость активов — радость для исландцев, но беда для туристов. Литр бензина втрое дороже, чем у нас, обед в кафе на бензоколонке — 1000 руб. на человека.

Новые институционалисты только называются страшно, а на самом деле — милейшие люди, которые принесли немалую пользу человечеству. Главная идея — как у того водопроводчика, который попал в лагеря за высказывание «тут всю систему менять надо». Пока кейнсианцы бодались с монетаристами по поводу денежного стимулирования (оба течения оказались не правы), институционалисты, как тот водопроводчик, понимали, что видеть нужно больше. Люди и фирмы вступают во взаимоотношения не просто так: у их игр есть правила. Эти правила называются экономическими институтами, и, если они хилые или неправильно устроены, устойчивого экономического роста не будет. Что бы ни думали на этот счет монетаристы с кейнсианцами.

ЕДИНСТВО НЕПОХОЖИХ

Новый институционализм не так уж и нов. Главная работа основоположника, американца Рональда Коуза, была опубликована в 1937 г. Коуз не был традиционным экономистом — он и проработал большую часть жизни на юридическом факультете. Нобелевскую премию по экономике он получил только в 1991 г.: институционалистов долго не признавали. Основным занятием для Коуза всегда было изучение отдельных фирм и эпизодов — то, что в науке об управлении называется кейсами. Традиция сложилась: институционалисты увлеченно занимаются выкапыванием мелких деталей. Они трудолюбивы, как настоящие историки, и дотошны, как юристы: изучить все контракты на аренду земли в каком-нибудь провинциальном городке за несколько лет для них самое милое дело. Вот и в Рейкьявике кейсы были самые разнообразные: от чудесного превращения Бомбея из захолустной португальской колонии в город с цветущей коммерцией до разрушения норм, регулирующих деятельность конституционного суда в Аргентине 1970-х; от контрактов на рынке удобрений в Бразилии до конфликтов, связанных с собственностью на землю в средневековой Руси.

Теория, связывающая все эти отдельные эпизоды воедино, выглядит совсем несложной. Коуз задал простой вопрос: чем руководствуется фирма, когда принимает решение самостоятельно производить то, что ей необходимо, или закупать на стороне. И предложил ответ: все дело в издержках на составление контрактов и контроле за их исполнением. Если бы этих издержек не существовало, мы бы жили в самом эффективном из всех возможных миров. Инвесторы вкладывали бы ровно столько денег, сколько требуется для получения максимальной прибыли, не беспокоясь о том, что менеджеры сделают что-то неправильно, а те работали бы не покладая рук, не опасаясь, что их выгонят. Диктаторы не боялись бы, что их предадут: достаточно было бы правильно составить договор. Если бы контракты составлялись быстро и бесплатно, любое исходное распределение ресурсов было бы эффективным. Но в действительности инвесторы боятся, что менеджеры сделают с деньгами что-то не то, и вкладывают меньше, чем требуется, сотрудники работают вполсилы, потому что не ждут вознаграждения за старание, а диктаторов предают. Значит, транзакционные издержки существуют — в этом состоит знаменитая «теорема Коуза».

Дело за малым — оценить эти издержки. Вокруг этой-то проблемы и сгрудилась многотысячная армия последователей Коуза. Совсем недавно принадлежность к его школе была скорее минусом для резюме экономиста, если он искал работу в ведущем мировом вузе. Например, Оливер Уильямсон первым указал на специфичность активов как на источник транзакционных издержек — фирма не станет вкладывать средства в обучение работника навыкам, которые пригодятся ему у конкурента, если не сможет подписать с ним кабальный контракт. А в учебниках по теории фирмы чаще встречаются модели Оливера Харта, который, как и положено в экономическом цехе, первым предложил формальную модель. Однако на переломе веков произошел резкий поворот: экономисты, не привязывающие свои работы к конкретной методологии, в массовом порядке повернулись к институтам. Сорок лет безуспешных попыток ускорить экономическое развитие бедных стран с помощью массированных инвестиций то в промышленность, то в образование заставили экономистов задуматься об институтах. Ведь сколько ни думай про природу экономического развития, различия в стартовых условиях объясняют очень мало. Чтобы понимать, почему одна страна проводит успешную политику (по Пушкину, «богатеет»), а другая нет, надо смотреть на то, как люди взаимодействуют. По сложившимся в их стране правилам.

БОЛЬШЕ ИНСТИТУТОВ

Патриарху Коузу — 96, он больше не ездит на конференции. Чего не скажешь о другом титане институционализма — Дугласе Норте, тоже нобелевском лауреате. Для Норта, который на 10 лет моложе Коуза, вопрос о том, как действуют люди и фирмы в зависимости от институтов, уже неинтересен. Ясно, что надо защищать права собственности: в странах, в которых не удается это сделать, долгосрочного развития не будет. Но неужели государство, в котором институты не развиты, обречено на прозябание?

Норт хочет знать, как живут и меняются институты в зависимости от того, что думают люди. В Рейкьявике Норт председательствовал на сессии, на которой группа экономистов, возглавляемая профессором экономики и юриспруденции Университета Джорджа Мейсона Кевином Маккейбом, докладывала результаты экономико-нейрологических экспериментов. Участники эксперимента не просто взаимодействовали по предложенным правилам (обычно это возможность сделать ставку, от которой зависит случайный исход «инвестиционного проекта») — они позволили ученым снимать данные с коры их головного мозга. Экспериментаторы пытались проверить, существует ли «эффект сожаления» — понижают ли люди ставки после того, как высокая ставка не принесла успеха, и как реагирует мозг на тот факт, что предыдущий ход был ошибочным. То, что все реагируют, слишком сильно меняя ставку (если вероятности успеха в разные моменты независимы, то вообще нет рациональной причины менять стратегию после проигрыша), понятно, но участие медиков позволяет определить зоны мозга, ответственные за ту или иную экономическую реакцию. Страшно даже подумать, что мог бы сделать с такими результатами печально знаменитый нацистский доктор Менгеле…

А Мэри Ширли, в прошлом президент общества, попыталась установить, как влияли работы и идеи местных экономистов на происходящие в стране реформы (или их отсутствие), в восьми странах Латинской Америки и Юго-Восточной Азии. Оказывается, далеко не всегда в нужную сторону. Впрочем, связь между проводимой политикой и состоянием академических умов не особенно проста: в Индии, например, экономисты гораздо больше говорят о необходимости защиты рынков и социальных связей, чем о преимуществах глобализации и конкуренции. И это в стране, в которой весь рост связан с конкурентными и глобальными рынками. Экономисты индийского происхождения, работающие на Западе, в том числе самый яркий «без пяти минут нобелевский лауреат» Джагдиш Бхагвати, всегда выступали за свободу торговли, но внутри страны индийские экономисты в основном перемывают вечные темы взаимозависимости власти и бизнеса. Ничего, кстати, не напоминает? Экономисты, конечно, на что-то влияют, но куда же без геополитики на конференции, где чуть ли не треть участников — политологи. Причем не беспредметной болтовни «если Америка так, то Китай так, а Иран эдак», а с полноценным статистическим анализом данных, значимыми коэффициентами и доверительными интервалами. То есть без кейсов, конечно, не обошлось, но после того, как в ответ на публикации о первых результатах «жертва» анализа — Международный валютный фонд — заявила, что «это все отдельные эпизоды, не дающие представления о деятельности фонда», пришлось заняться и статистикой. Оказывается, место непостоянного члена в Совете Безопасности ООН сильно повышает шансы страны получить кредит МВФ. Казалось бы, и голос этот не очень-то нужен — основную роль играют голоса постоянных членов Совбеза, имеющих право вето, а разница оказывается существенной. А дружба с США — это уже следующий доклад той же международной команды экономистов, включающей и американца из Йеля, — помогает получить от МВФ положительный прогноз макроэкономической обстановки. Все-таки хорошая международная оценка перед выборами никогда не помешает. Даже если выборов не предвидится.

СЕКТА ИЛИ КУЛЬТ?

У ISNIE есть похвальный обычай приглашать для пленарных выступлений звезд экономической науки, не имеющих прямого отношения к обществу. На этот раз позвали Авинаша Диксита и Ариэля Рубинштейна.

Уже три года подряд многие экономисты ставят на то, что очередная Нобелевская премия будет вручена за работы по международной торговле, и, соответственно, на Бхагвати и Диксита. Впрочем, Диксит теперь занимается не международной торговлей, а экономикой управления. В его изложении она служит мостиком между институциональной экономикой, в которой по контрактам, заключенным сторонами, можно судить о проблемах с защитой прав собственности, и тем, чем со времен Адама Смита занимаются более традиционные экономисты. Здесь субъекты, когда их права собственности плохо защищены государством, начинают сами инвестировать в частную защиту прав собственности — то обращаясь к мафии как гаранту контракта, то подкупая чиновника, чтобы он защитил их права, то объединяясь, как магрибские торговцы, в гильдии. Диксит так ловко и гладко провел все параллели между институционализмом и более стандартной экономикой, что даже стало непонятно — он Нобелевскую премию собирается получать по этой науке или все-таки за классическую международную торговлю?

Другой гигант, Ариэль Рубинштейн, тоже реально претендует на Нобелевскую премию. Самый теоретичный из всех теоретиков (говорят, он не знает, что такое капитал и ставка процента) представил модель убеждения. В жизни мы сами выбираем, верить тому, что нам говорят, или нет. Но делаем ли мы это оптимальным способом — хитрый вопрос. Можно ли выбирать так, чтобы свести вероятность обмана к минимуму? Выглядит как задача по комбинаторной математике. В теории она решается, но до актуальных приложений еще далеко. Под конец выступления Рубинштейн признался: всю свою жизнь он пытался заниматься экономикой так, чтобы не заниматься экономикой. Выражение лица Ли Олстона, нынешнего президента ISNIE, всю жизнь посвятившего объяснению того, почему так, а не иначе устроены контракты на пользование источником воды или вырубку амазонского леса, оставалось безмятежным.

Сам Олстон, конечно, не мог не торжествовать, когда в президентском докладе суммировал вклад институционалистов в современную науку. Он даже посетовал на то, что возросший интерес к институтам для «старых» неоинституционалистов — серьезный вызов: как можно оставаться сектой, когда все вдруг обратились в твою веру? Разве что по примеру других наук попытаться коммерциализировать свои фундаментальные открытия. Институты на продажу — правильная идея. Уже сейчас телефонные счета жителей Нью-Йорка обрабатываются в индийском Бангалоре. Так, может, работникам и фирмам в Бангалоре стоит покупать в случае конфликта услуги американского суда? Транзакционные издержки точно будут ниже.