Бесплатный
Антон Долин

Интервью - Владимир Сорокин, писатель

«Человечество соскучилось по Средневековью»
Владимир Сорокин, писатель
В.Гранкова
Досье:

1955 7 августа родился в поселке Быково Московской области. 1972 Дебютировал как поэт в многотиражке «За кадры нефтяников». 1992 Журнал «Искусство кино» публикует первую крупную прозу, роман «Очередь». 2001 «Москва» Александра Зельдовича - первый фильм по сценарию Сорокина. 2005 Большой театр ставит оперу «Дети Розенталя» по либретто Сорокина.

Человечество соскучилось по Средневековью. Например, Сноудену официально ответили, что, если он вернется, его не будут пытать. Это из какой эпохи фраза?!

В середине октября в издательстве Corpus выходит новый роман Владимира Сорокина «Теллурия». Это эпопея в пятидесяти главах, рассказывающая о Новом Средневековье далекого будущего. Россия превратилась в скопище мелких княжеств, Евро­па пережила мировую войну с ваххабитами, а фауна пополнилась кентаврами и псоглавцами. О новой книге и о том, в чем она похожа на окружающую нас реальность, один из самых значительных российских писателей поговорил с обозревателем «Пятницы».

- Почему вы выдержали такую паузу, три года?

- После «Сердец четырех» я тоже не писал романов долго - семь лет. А потом написал «Голубое сало». Наверное, просто надо накопить литературное семя, и только тогда можно будет удивить себя и других. Например, сейчас писать нечто в духе «Метели» или «Дня опричника» мне было бы неинтересно. Надо все-таки каждый раз стараться изобрести маленькую литературную атомную бомбу. Скажу честно, что давно не работал так напряженно и весело, как с этой вещью.

- Как вы оцениваете разрывную силу бомбы?

- Качеством текста. Прежде всего надо, чтобы бомба потрясла меня. Взорвется у меня в голове - почувствуют и другие. Вы же почувствовали?.. Это тонкие вещи. Почему Толстой двадцать лет не писал после «Анны Карениной»? Я думаю, не только потому, что увлекся поисками Царства Божьего внутри себя. Бомбы не изобретались.

- Факты окружающей жизни действуют на этот ритм? Или факты жизни внутренней?

- Влияет вообще все. Без­условно, мир меняется, и мы меняемся вместе с ним. И это взаимопроникающий процесс, простите за банальность. Но изменения России как-то слабо синхронизируются с тем, что творится в остальном мире... Я прожил в этой стране более пятидесяти лет и помню, что даже во времена железного занавеса и то всё проникало. Полностью изолироваться невозможно, как ни старайся. То есть в Северной Корее, может, и не знают, что такое рэп, концептуализм или Гарри Поттер, но что такое айфон - знают. Мы живем во время социальных сетей и потоков информации. Я бы не стал отделять страну, где мы живем, от остального мира. Безусловно, Россия - этакая ледяная глыба, которая сейчас плывет в собственное прошлое...

- ...и вместо того, чтобы таять, леденеет...

- Пытается. Но не всегда успешно. Информативные ветры горячи.

- «Теллурия» - книга о проницаемости мира.

- Да, мир всегда один.

- Но от глобализма он далек.

- Эта книга обречена на лейбл антиглобалистской. И я не против. Если сказать откровенно, меня раздражает, когда люди во всех странах одинаково одеты, везде висит одинаковая реклама одинаковых продуктов, а у людей при этом одинаковые гаджеты и в них одинаковые картинки. Наверное, моя книга - реакция на состояние со­временного социума, от которого быстро устаешь.

- Здесь вы неожиданно приблизились к чистой фантастике или фэнтези. Сотворение мира - ведь это первичная задача всех фантастов.

- Это следствие неудовлетворенности окружающим. Любой серьезный прозаик пишет только поэтому. Если ты всем доволен - пиши детективные романы. Или не пиши вообще.

- Мне показалось, что начиная с «Голубого сала» вы выстраиваете единый мир, предусмотрительно не указывая времени действия: «Ледяная трилогия» описывает прошлое, «День опричника» - близкое будущее, «Теллурия» - более далекое...

- Думаю, вы правы. Хотя есть между мирами книг и разница. Прочитать их можно как угодно, и так тоже - вам со стороны виднее. Я не против того, чтобы меня записали в фантасты. Тем не менее когда я писал «Теллурию», то больше думал о форме, чем о содержании, простите, Антон, за грубость формулировки.

- Сейчас много говорят о Новом Средневековье. Весь мир смотрит «Игру престолов»... Десять лет назад такое вряд ли могло бы произойти. С чем вы это связываете?

- Ну, в кино это началось с «Властелина колец», да и в «Звездных войнах» полно средневековых аллюзий, потом много и других было фильмов. У меня это произошло не по умыслу, а интуитивно: я просто сел и решил написать о Новом Средневековье. Я вообще человек чувствительный, у меня есть внутренняя антенна, которая тянет в нервные узлы времени.

- А что средневекового вы видите в современности?

- Теперешняя Россия живет в состоянии просвещенного феодализма, это ясно всем. А Запад... Понимаете, я не историк, не социолог и не антрополог, это все на уровне интуиции. Но есть десятки мелочей, говорящих о том, каким уютным вдруг многим показалось средневековое сознание. Человечество по нему соскучилось. Например, Сноудену официально ответили, что, если он вернется, его не будут пытать. Это из какой эпохи фраза?!

- Теллур в придуманном вами мире - это же чистый Грааль.

- Одновременно это и супернаркотик, и новый духовный путь: человек через него может получить все, что хочет. Идея одной ногой в Средневековье, другой - в XXI веке. Так она придумалась, и я очень ей доволен. Но уже после того, как написал, я точнее узнал, что теллур - все-таки достаточно хрупкий материал. Значит, все-таки не будем ставить знак равенства между жизнью и литературой! Теоретически можно отлить из теллура гвоздь и с небольшим усилием забить его в голову. Когда вышел «Лед», я однажды пошел стричься, и девушка меня узнала. Она оказалась студенткой, уже читавшей «Лед», и спросила: если в Сибири в реликтовом болоте действительно найти этот лед и ударить им в грудь, правда сердце заговорит? Видимо, у нее были проблемы «сердечной недостаточности»! Я ответил, что пока не пробовал. Сейчас, наверное, будут про теллуровые гвозди спрашивать: где можно их достать? В Теллурии, конечно...

- А почему именно теллур?

- Невозможно объяснить. Прежде всего мне нравится, как звучит название. Он вообще очень красивый, серебристый такой, переливается. В чистом виде крайне редок. Разных солей и теллуридов много, а в чистом виде теллур - драгоценность. Месторождений - раз-два, и обчелся.

- С одной стороны, вы говорите о неудовлетворенности миром, с другой - о ваших книгах принято судить как об очень мрачных, полных насилия и зла. Но каким-то алхимическим образом минус на минус дает плюс. Ощущения-то от «Теллурии» исключительно светлые. Это уже не сатира, а утопия.

- Меня радует, что, по вашим словам, у книги есть «светлое начало». Хотя у меня это было даже в самых жестких вещах. Просто надо уметь читать. Например, «Сердца четырех». Я считаю эту книгу до предела наполненной светлым, духоподъемным юмором. Был у меня один знакомый, который говорил: «Прихожу с работы домой усталый, все хочется послать к черту, все раздражает... Прочитаю пару страниц из «Сердец», и опять хочется жить!» Когда я закончил «Теллурию», тоже испытал ощущение глубокого облегчения и радости. Ради того и стоит заниматься искусством, чтобы произошел этот взрыв и тебя очистил. Идеологические и смысловые шлаки - тяжелая вещь... А по­следняя глава тоже«светло-утопическая: ее герой отъединился от мира, стал жить в лесу, он предельно счастлив.

- Это ваш личный вариант утопии? Ведь весь роман о материализации счастья.

- Возможно. В некотором роде я тоже живу в лесу, не в городе. Правда, я не призываю следовать примеру моего героя и полностью рвать с цивилизацией. Выбор героя - его право. Избавиться от наркотика прогресса и поселиться в лесу - еще большая утопия, чем теллур... Жить одному в лесу очень трудно.

- «Теллурию» уже и романом не назовешь: это какая-то другая форма крупной прозы, для которой пока нет названия. Просто «книга». Хотя каждая из пятидесяти глав - как обещание ненаписанного романа.

- В этом и сложность этой вещи. Я впервые для себя создал такую конструкцию. Это некое слоистое, чешуйчатое литературное животное. Режиссер Константин Богомолов прочитал «Теллурию» и сказал, неожиданно для меня: «Владимир, вы помогаете жанру романа существовать в новой форме». Наверное, роман в линейной форме больше не может существовать. Он обречен на позевывание и почесывание читателя, на его заведомо вялую реакцию: «Пишет, пишет, а мы такое уже читали». Линейный роман обречен на архаизацию, какие бы яркие чувства автор ни вложил в него. Потому я и ищу новую форму. А пока искал, не писалось ничего. С «Голубым салом» было так же: я не мог больше описывать реальность, как раньше.

- Действительно ли роман умер? А «Поправки» и «Свобода» Джонатана Франзена, «Благоволительницы» Джонатана Литтелла?

- Франзен и Литтелл сделали попытку оживить мамонта. И она слегка удалась. Но в тех же «Благоволительницах» конец абсолютно тарантиновский, и это не случайно. Герой, кадровый эсэсовец, внезапно кусает Гитлера за нос! Литтеллу просто надоело традиционное повествование, он подустал к концу своей эсэсовской эпопеи. Клонированные мамонты, безусловно, ходят, жуют траву, трубят, можно ими любоваться. Но они не дают потомства. Подобный опыт клонирования может быть удачным в исключительных случаях, и для его осуществления надо приложить невероятные усилия. Хотя и путь постоянного обновления жанра, на котором стою я, дается нелегко.

- Оба писателя, которых мы сейчас обсуждали, американцы. А ведь в вашей «Теллурии» нет ни Азии, ни Штатов, только Европа и Россия. Почему?

- Я все-таки считаю себя европейцем. Европейский размер мне ближе. Я бывал и в Америке, и в Японии, и в Китае, но все равно не знаю этих мест. Внутренне я ничем с ними не связан, по-настоящему не чувствую их экзистенцию. Естественно, я не могу их и описывать.

- В новом феодальном Средневековье Россия распадается на массу крохотных княжеств. Получается, не может быть никакой общей национальной идеи? Только много маленьких идеек, для каждого своя?

- А что, у нас есть национальная идея? Максима «дают - бери, бьют - беги» не тянет на национальную идею. Что касается идей моих героев, то за них я не отвечаю. Они свободны в своем выборе. Чтобы ощутить покаяние и просветление, Достоевский тоже вряд ли пошел бы рубить топором старушку. Я просто фантазирую на тему будущего. Мой фундамент - сослагательное наклонение. Это во многом от непредсказуемости страны, в которой я родился и живу.

- Непредсказуемость - преимущество или проклятие?

- И то, и другое. В 1985 году я не мог себе представить, что через несколько лет будет напечатан «Архипелаг ГУЛАГ». И вдруг - сюрприз! Прекрасно! Я благодарен русской непредсказуемости. Я в этом смысле не медиум, хотя многие говорят, что в «Дне опричника» что-то было предсказано.

- Вы скромничаете. К тому же даже медиум не может находиться постоянно в состоянии транса.

- Вам виднее. Пока мне - не как автору, а как человеку - нечего сообщить. Кроме того, что мир, в котором я живу, с моего детства принципиально не изменился. Он по-прежнему пропитан миражами, сказками, насилием, абсурдом.

- В новой книге-интервью Ларс фон Триер подробно рассказывает, как использует разные практики шаманизма в творческих целях. А вам есть что рассказать на эту тему? Как, например, вам удалось создать в «Теллурии» пятьдесят разных языков для пятидесяти разных персонажей?

- Принцип один: мне надо отождествиться с носителем этого языка, почувствовать его дыхание и интонацию. Грубо говоря, влезть в чужую кожу. Если это получается, то остальное - дело техники. Если не получается влезть, я не пишу. Это специальная медитативная практика, схожая с даосской: надо поставить себе задачу и выдвинуть антенну подальше. Древние даосы, например, могли превращаться в тигров или лис. Сила отождествления! В Гуанчжоу стоит на горе памятник пяти даосам, которые ушли в горы и превратились в пять козлов. Мне кажется, писателю есть чему у них поучиться. Как только персонаж в тебе завибрирует, остальное легко. А если нет вибраций - надо заняться чем-то другим, дрова колоть, например, или жарить на углях козлятину для близких друзей...

- А вам не жалко бросать каждого из ваших героев даже не на полпути, а в начале пути?

- Это самый болезненный вопрос. Конечно, возникает чувство потери близкого существа - человека, зверя или кентавра. Но я научился с этим чувством справляться. В конце концов я даю им литературную жизнь, и их обретают читатели.

Пока никто не прокомментировал этот материал. Вы можете стать первым и начать дискуссию.
Комментировать