Статья опубликована в № 2982 от 16.11.2011 под заголовком: Без коврика

Спектакль "Печальные песни из сердца Европы": Достоевский минимум

В Петербурге показали спектакль финского режиссера Кристиана Смедса «Печальные песни из сердца Европы». Малая форма пошла автору во благо
Прослушать этот материал
Идет загрузка. Подождите, пожалуйста
Поставить на паузу
Продолжить прослушивание
Балт. дом

В прошлом году фестиваль «Балтийский дом» привозил масштабный спектакль Смедса – поставленный в Национальном финском театре Mr. Vertigo: публика сидела на ступенях, построенных на поворотном круге громадной сцены театра «Балтийский дом», задействован был гигантский объем зрительного зала, огонь, вода, медные трубы (буквально: духовая медь), всё крутилось, дымилось, горело и гремело. Сейчас крохотный, но бойкий театрик «Приют комедианта» устроил, соответственно, «Небольшой фестиваль драматических спектаклей Финляндии», который открылся «маленьким Смедсом» – «Печальными песнями из сердца Европы».

«Песням» этим уже пять лет, в 2007-м их показывали в Москве на фестивале Net (тогда перевели как «Грустные»), но спектакль настолько зависит от пространства, в котором играется, что на каждом новом месте получается, по сути, премьера. Кроме того, многое переменил сам режиссер. Кроме того, играющая «Песни» литовская актриса Алдона Бендорюте (известная по ролям у Някрошюса) здорово импровизирует. Она присутствует, пока зрители собираются, разговаривает с ними, потчует чайком – и обстоятельства из этих спонтанных диалогов потом, переходя на русский, вплетает в ткань действия.

Которое разворачивается в фойе, полсотни квадратных метров, три десятка стульев по стенам, актриса сама гасит люстру и включает четыре прожектора, а потом убирает-добавляет свет. И нажимает кнопку кассетного магнитофона, запуская музыку. Смедс будто вдохновлялся хрестоматийным замечанием Немировича-Данченко насчет того, что два актера развернут коврик – вот и театр. Тут и коврика нету. «Песни» – вольное сочинение по мотивам «Преступления и наказания» с вкраплениями текста Достоевского.

Худенькая хрупкая женщина в блекло-бирюзовой блузке, таком же платке, намеренно плохо скроенных топорщащихся штанах и грубых ботинках, с удивительным, как у большинства някрошюсовских актрис, лицом, могущим быть некрасивым и тут же – прекрасным, не играет персонажей романа буквально. Суховатым ровным голосом, лишь слегка интонируя, ведет она речь от лица Сони Мармеладовой, отца ее, Катерины Ивановны, наконец, Раскольникова. Но каким-то удивительным образом голос и лицо становятся то старше, то моложе, то мужскими, то женскими. Режиссер словно проверяет театральную материю на разрыв: отнимает у театра все его выразительные средства, чтобы посмотреть, останется ли он и в таком голом виде театром. Мало того, что нет сцены, декораций, партнеров и т. д., актриса еще и говорит через паузы, оставляя место для синхронного перевода. А все равно театр! Клубки шерсти становятся детьми. Пальто на полу – Мармеладовым, попавшим спьяну под лошадь: расстегнуть – внутри разбитая бутылка, камни, а кажется – раздавленная грудь.

Под конец Бендорюте забирается в огромную картонную коробку, драную и подклеенную черным скотчем, в ней окошечки и дырочки, просит опустить в щель монету – «сейчас будет пип-шоу», – задирает в окошке блузку, открыв на мгновение живот: парафраз ужасного уличного представления, устроенного безумной Катериной Ивановной. Выбирается наконец наружу, топчет, крушит коробку – и эта метафора убийства действует, может, и посильнее, чем если б топором (он имеется) у нас на глазах раскроили череп.

Хороший урок режиссерам, которые согласны высказываться только крупнобюджетно. Как говаривали старые костюмерши, когда какая-нибудь капризуля требовала переставить пуговицу на миллиметр: «Слушай, а талантом брать не пробовала?».

Пока никто не прокомментировал этот материал. Вы можете стать первым и начать дискуссию.
Комментировать
Читать ещё
Preloader more