Статья опубликована в № 3243 от 03.12.2012 под заголовком: Что видно из кухни

Спектакль "Кристина" на фестивале NET: Что увидела кухарка

Спектакль Кэти Митчелл и Лео Варнера «Кристина», закрывший фестиваль нового европейского театра (NET), превращает сцену в съемочный павильон, а драму – в дрёму
Даже саму себя кухарка из пьесы Стриндберга видит словно со стороны
Stephen Cummiskey

Над сценой висит большой экран, сюжет спектакля разворачивается на нем. Это хрестоматийная драма Августа Стриндберга «Фрекен Жюли», только увиденная глазами кухарки Кристины. В ночь на Ивана Купалу юная фрекен флиртует с лакеем Жаном, Кристининым женихом. К утру будет растоптано все, на чем держался мир неосмотрительно переступившей сословную границу аристократки, а Жан рефлекторно встрепенется на звонок хозяина. Но нам интересно узнать, как пережила эту ночь Кристина. Что она слышала. Что видела. Что снилось ей, заснувшей от усталости на кухне, когда в соседней комнате лакей покрывал госпожу (Стриндберг, как известно, шокировал современников физиологизмом).

Знакомый поворот. Классический пример – «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» Тома Стоппарда, «Гамлет» с точки зрения двух посыльных. Но те были болтливы, а Кристина (Юле Бёве) задумчива и тиха. Ночь на Ивана Купалу – ночь гаданий, вещих снов.

А что есть сон? Камера, мотор, снято! Кэти Митчелл и Лео Варнер выкатывают на сцену компактную машинерию грез и обустраивают мир Кристины со всей тщательностью и деликатностью, на которые способны кадрирование, монтаж и крупный план. В полумраке статисты (среди которых Жан и Жюли) ловко переставляют софиты, направляют камеры, двигают мобильные декорации. Тут же, на авансцене, трудятся работники озвучания: шуршат и скрипят, топочут, стучат, шелестят, льют воду.

Перед нами разворачивается кино в реальном времени. На экране мы видим не сырую запись, но выверенный по всем канонам фильм, который разыгрывается, снимается, озвучивается и монтируется здесь и сейчас (ведь кто-то выбирает ракурс и крупность плана, решает, когда сменить точку съемки и включить другую камеру). Этот фильм что-то смутно напоминает, но искать прямые аналогии бессмысленно. То, что мы видим на экране, отсылает не столько к чему-то конкретному, сколько к киноязыку как таковому. Акцентирует лексику и грамматику, а через них – мифологию экранного образа. Ближе к финалу Кристина видит сон. Но можно сказать, что технологически весь спектакль есть сон Кристины.

Ее внутренний поэтический монолог в начале («Есть календула, есть мята, есть прошлое») – текст, немыслимый для кухарки, но совершенно адекватный поэтике изображения, сухим цветам под подушкой, зажженной свече, медленно размешанной в тазу воде, бытовой магии, в которую верит Кристина. Через киноязык Кэти Митчелл и Лео Варнер открывают социальное как пространство интимного, тайнопись мира, проступающую на фоне стриндберговской драмы. Показывают кухарку Кристину почти как пушкинскую Татьяну. «Ее тревожили приметы; / Таинственно ей все предметы / Провозглашали что-нибудь». Мир огромен и текуч, тревожен и драматичен, но иногда он поддается магии перечисления. Есть календула и мята, есть прошлое, есть свет, есть смерть, есть явь, есть фильм.

Пока никто не прокомментировал этот материал. Вы можете стать первым и начать дискуссию.
Комментировать