Премьера «Мойдодыра» в Большом

Спецкор «Пятницы» побывал на репетиции балета и поговорил с его авторами
Марк Боярский

Парковка перед Большим театром оказалась размером с небольшое кладбище. «Поровнее станьте», – напутствовал меня режиссер автомобильного балета. Я встал как можно ровнее. Потом еще раз встал. В этот вечер я вообще был готов на все – лишь бы попасть на репетицию двухактного балета «Мойдодыр» (Новая сцена, вход с угла, подъезд № 5). Во-первых, премьера назначена на 21 декабря, а значит, создатели балета не только не боятся конца света, но и бросают ему вызов. Во-вторых, детских балетов Большой театр не ставил уже тридцать пять лет. В-третьих, и в главных, я читал либретто «Мойдодыра», вывешенное на сайте театра. Даже заучил некоторые отрывки наизусть. Например: «Все в восхищении от прекрасной девочки, а с мальчиком-грязнулей никто не хочет разговаривать. Только Крокодядя относится к нему с пониманием, поэтому Замарашка видит в нем своего друга. Делая вид, что на девочку не обращает внимания, сорванец бравирует своей чумазостью».

Я вошел в служебный подъезд № 5 и остановился между двумя металлоискателями. Пока размышлял, какой выбрать, мимо пролетела группа школьников, причем один все время танцевал, даже внутри рамки. Я пошел за ним.

Встреча с хореографом-постановщиком балета Юрием Смекаловым проходила в служебном буфете. Глядя на красиво жующих, широкоплечих людей, я подумал, что это явно заслуженные, а то и народные артисты. Один зычно попросил у буфетчицы каши. «Остались только вторые блюда», – ответила та с ударением на последний слог.

Юрий Смекалов пластично пил чай и рассказывал, на каких условиях он согласился приехать из Петербурга в Москву и ставить балет.

– Мне предложили постановку. Я прочитал либретто и сказал: «Странная история». Мне кажется, для сегодняшних детей, выросших на «Гарри Поттере» и «Властелине колец», она не совсем актуальна. Сегодняшние дети по-другому воспринимают советскую поэзию... В общем, я послушал музыку и сказал: «Я согласен, только если я сам перепишу либретто, сделаю свою сказку». Позвонил композитору, Ефрему Подгайцу, и говорю: «У вас такая классная музыка, могу ли я переписать либретто?» И он сказал: «Давайте попробуем».

Нового «Мойдодыра» Юрий писал целое лето. В результате получилось то, что сам он называет «молодежным триллером». Сценарий наводнили персонажи со сложными именами: Генерамылиус, Дождекаплики, Котобенок (кот-ребенок), Грязнуля-Толстуля и т.д. Впрочем, Юрий говорит, что лишь гиперболизировал суть стихотворения. Было видно, что он искренне восхищается автором.

– Чуковский – выдающаяся личность, которая сформировала сознание многих детей и их родителей. «Мойдодыр» – произведение, в котором отразилась и биография самого Чуковского. Что мы о нем знаем? Отец бросил семью до рождения сына, мать – полтавская крестьянка... Заметьте, что в «Мойдодыре» у мальчика нет папы, там есть Крокодил и Мойдодыр, в которых как бы проявляется образ отца. Крокодил – образцовый отец, – продолжал Смекалов. – Помните, там за героем мочалка гонится? Так он ведь ее сначала проглотил, то есть спас мальчика, а потом уже на него зарычал.

Впрочем, это детали. Главное, что Смекалов в своей трактовке «Мойдодыра» шагнул значительно дальше гигиенической морали.

– Когда у мальчика в 7-9 лет прорезаются творческие задатки, иногда хочется идти против правил, – объяснял он. – Главный герой балета Замарашка идет против социума. Он не умывается, это его протест.

Все, однако, меняет встреча с девочкой Чистюлей в Таврическом саду.

– Он предлагает ей дружбу, – увлеченно рассказывал Смекалов. – Но она в демонстративной форме отказывает. А он же с позицией! Снова протягивает ей руку. А она: «Ты что! С таким грязным? С ума сошел! Иди умойся!»

В дело включается Мойдодыр, благодаря которому Замарашка становится чистым и красивым. Протест, таким образом, проваливается, зато Чистюля протягивает герою руку.

– У вас получается либо любовь, либо нонконформизм, – заметил я.

– А в жизни так и бывает. Просто не каждый это понимает.

Мы отправились на репетицию. Шли бесконечными коридорами – то ли подземными, то ли надземными, понять невозможно. Прошли дверь с надписью «Раздевалка ЦО и ЭОС ХПЧ». По дороге спор продолжался. Я сказал, что Нуреев и Нижинский выбрали путь Замарашки и снискали мировую известность. Юрий возразил, что Нуреев умер от СПИДа, а Нижинский сошел с ума. Так что еще неизвестно, были ли они счастливы. И вообще, заключил хореограф: лучшее в жизни – это дети. А если ты не познакомишься с хорошей девочкой, их у тебя не будет. Такой вот балет.

Наконец мы пришли в зал. Оркестранты уже были в яме. Во втором ряду сидели худрук балетной труппы Сергей Филин и художник-постановщик Андрей Севбо. По проходу сосредоточенно прогуливался композитор Ефрем Подгайц с толстой партитурой под мышкой.

Свет погас. Дирижер взмахнул палочкой, и оркестр двинул мелодию – таинственное арпеджио: гонги, вибрафон, контрабасы. За занавесом оказался полупрозрачный экран, по которому мчались какие-то длинные белые нити. «Отличный видеоконтент», – сказал кто-то в темноте.

После видеоконтента открылись виды. Дело действительно происходило в Таврическом саду. Замарашка с родителями (отец – фотограф, мать – домохозяйка) пришел на прогулку. Мальчик был одет в матроску и белые штаны. Некоторое время он прыгал и вертелся, пока под нежную музыку на сцену не выплыла Чистюля. Ее тут же обступили восхищенные «прохожие». «Обалдели! – командовал из зала Юрий. – Рты раскрыли! Шире! Эрик, рот открой! Не стесняйся! Еще шире! Молодцы!»

Я смотрел на сцену и размышлял, что на месте постановщика добавил бы балету современных черт. Скажем, Грязь у меня бы появлялась завернутой в американские флаги. А по Таврическому саду прогуливались бы Уго Чавес и депутат Госдумы Екатерина Лахова.

Во второй картине на сцене возникла комната Замарашки – с перекошенными, непропорциональными стенами, гигантской кроватью, печкой и каким-то помостом. Из разных углов комнаты полезли, пробужденные к жизни, предметы. Проснулись Свечка и Самовар. Промчались через сцену гигантские Брюки. Из оркестровой ямы выскочил резиновый контрабас и, мелко семеня, побежал куда-то в кулисы. «Нет, давай еще раз! Сеня, еще раз!» – кричал контрабасу Смекалов, но тот, видимо, не слышал, потому что не вернулся. В довершение на сцену вывалился громадный Медведь и стал крутить головой, вызывая неуемное веселье в зале.

– За кулисами все лежат! – сообщил худрук балетной труппы, возникая у меня за спиной. – Это просто конец света. Главное только, чтобы до премьеры ничего этого в фейсбуках не появилось. А то за что люди пять тысяч платят? Каждый раз на те же грабли наступаем: все в сеть выкладывается, и начинают критиковать. Ты на премьеру приди, а потом уже скажи, что это плохо.

На сцене в это время кружились в танце Совок и Веник. Однако Смекалов остался ими недоволен. А тут еще куда-то задевалась Наволочка от Подушки. «Ну и где Наволочка?» – страдал Юрий.

– В «Икее», – тихо ответил худрук.

Мойдодыра выкатили из маминой спальни, в соответствии с каноническим текстом. Выглядел он, примерно как летательный аппарат из фильма «Кин-дза-дза», только сверху у него был приделан громадный душ с подсветкой. Композитор Ефрем Подгайц шепнул, что установил дома такой же. У Мойдодыра двигались руки и ноги – когда чтец в оркестровой яме произнес: «Если топну я ногою», гигиенический аппарат взмахнул всеми конечностями сразу. В зале зааплодировали.

В разгар репетиции оркестр вдруг в полном составе встал и вышел. Я принял это за находку постановщика, но выяснилось, это у них официальный перерыв, согласно профсоюзным нормативам.

– Ефрем Иосифович, – попросили композитора, – может, вы поиграете пока?

Подгайц залез в яму по узкой лест­нице, сел за пианино и заиграл. Играл он лихо, музыка, которая лилась из ямы, не имела ничего общего с нерешительным исполнением оркестра. Это была жесткая музыка со сложными размерами, синкопами и диссонансами. Ничего детского в ней не было, скорее это напоминало совместную работу Римского-Корсакова и Прокофьева, если бы оба вдруг наслушались Гершвина.

– Ваша музыка не похожа на дет­скую, – сказал я, когда объявили общий перерыв и композитор вылез из ямы.

– А что такое вообще детская музыка? – возразил Подгайц. – Для меня детские композиторы – это Бах, Моцарт, Шуман, Прокофьев. Потому что дети слушают и играют их с удовольствием. Я много работал с детским хором, знаю, что любят шестилетние дети: яркие, контрастные вещи. У меня в этом балете много необычных инструментов, – продолжал композитор, – два саксофона, например. Они играют в дуэте Трубочиста и Замарашки. Большая группа ударных – целых пять человек. Есть цуг-флейта, сирена, губная гармошка. А еще я очень люблю контрафагот. Прекрасный инструмент – совершенно непонятно, что он играет, но окраска замечательная! Вот сегодня выяснилось, что вариации для Самовара не хватает. Я потом допишу пару ноток, как раз для контрафагота.

Подгайц рассказал, что «Мойдодыра» начал придумывать еще в 1989 году – по заказу детского балетного театра. Наброски пролежали в столе до 2008 года, пока Большой театр и Союз театральных деятелей не объявили конкурс на лучшее произведение для детей и юношества. В результате «Мойдодыр» победил среди 89 представленных работ. Интересно, что в первом варианте либретто был любовный треугольник: Девочка, Замарашка и Чистюля (тоже мальчик). Девочка предпочла его Замарашке, но Чистюля оказался трусом.

После перерыва на сцену вылетел кордебалет Мочалок в розовых трико – да так, что зал застонал. «Может, нам написать на программках 16+?» – предложил Подгайц. Мочалки заулыбались, одна подмигнула. На авансцене трепетала главная Мочалка – заслуженная артистка РФ Екатерина Шипулина. Ею Смекалов остался очень доволен.

Впереди было еще много интересного – судя по либретто, на сцене должны были появиться Зубы, Волосы, Пожилой художник Репин, а также Поэт-Футурист и Молодая поэтесса. Подразумевалось, что это Маяковский и Ахматова. Смекалов объяснял мне, что в персонажах, помимо всего прочего, хотел воссоздать окружение Чуковского в 1920-е годы.

– Все-таки «Мойдодыр» довольно странный выбор для вашего театра, вам не кажется? – спросил я на следующий день у Анатолия Иксанова, генерального директора Большого.

Иксанов ответил, что вовсе не странный. Выбор произведения – продуманный шаг в развитии творческой политики театра.

– Это вопрос восполнения зрительской аудитории, – сказал Иксанов. – Мы должны растить и готовить юную публику.

И правда. Побывав на встрече штанов с художником Репиным, публика будет готова к чему угодно.

Пока никто не прокомментировал этот материал. Вы можете стать первым и начать дискуссию.
Комментировать