Идет “Охота”: Жертва – мнимый педофил

В российский прокат выходит фильм, благодаря которому Мадс Миккелсен, сыгравший ненастоящего педофила, стал лучшим актером последнего Каннского кинофестиваля
Взяв роль охотника, Мадс Миккелсен (в кадре справа) сыграл жертву /Русский репортаж

Маленькие девочки не те, кем кажутся: внешне такая, может, и похожа на ангелочка, а внутри, выражаясь по-чеховски, вполне возможно, сущий крокодил. Блондинка лет пяти, неравнодушная к воспитателю собственного детсада, наталкивается на недостаточно адекватный ответ – получив валентинку, тот широко ухмыляется и смущенно тянет что-то вроде: «Да ты ж еще совсем маленькая».

Именно этим единственным своим преимуществом над недоступным объектом отвергнутая спонтанно решает воспользоваться с целью мести. «А у Лукаса твердое в штанах», – как бы невзначай роняет она при удобном случае директрисе. Та с округлившимися глазами бежит к родителям, папа – к слову, воспитателя лучший друг, – слегка выпив, припирает товарища к стенке, соседи по поселку сначала начинают косо поглядывать, потом не пускать на порог, а затем и подкладывать к этому порогу убитых домашних животных. Дитя между тем уже раскаялось, но признаться в этом никому, кроме жертвы своего поступка, не может. Дело даже не в том, что мама за обман может наругать – мама при попытке признаться ребенку попросту не верит. «Понимаю, ты боишься, – мягко говорит она. – Но это не значит, что ты должна молчать».

Фильм о замкнутом круге, в который попадает обвиненный в безусловном грехе (справедливо, несправедливо – не суть), выходит в России не то что вовремя, но даже с легким опозданием: самые громкие процессы над педофилами отгремели с год назад, а почетное звание официального патриотического жупела от обобщенного растлителя детей успело перейти к устроителю массовых беспорядков, профинансированному госдепом правозащитнику и даже к проворовавшемуся министру. Однако лишнее напоминание о том, что есть такая штука – презумпция невиновности, которую никто не отменял даже в том случае, если обвиняемый в итоге окажется виновен в самых страшных грехах, нашему страстному обществу всегда кстати.

Главный герой, сыгранный Мадсом Миккелсеном, оказывается в ситуации, когда каждое совершенное им движение работает против него: понятное возмущение трактуется как преступная агрессия, желание объяснить – как желание оправдаться, попытка поговорить с девочкой – как попытка ее запугать. До момента, когда белокурый ангел приходит виниться к бывшему (конечно же, его уволили) воспитателю домой, не то что соседи героя – даже зрители не понимают, виновен он на самом деле или нет. Чтоб слегка спутать сюжетные карты, режиссер Томас Винтерберг даже и героя делает неуверенным в собственной правоте – на лице Миккелсена перманентно читается выражение человека, который едва проспался после вчерашнего корпоратива и четко не помнит: приставал к секретарше – не приставал. Это на самом деле главная психологическая некорректность сценария: там, где у невинного должен быть праведный гнев, у воспитателя Лукаса – немая мольба: «Не изгоняйте меня из вашего круга, не объявляйте мне бойкот».

Такое впечатление, что герой действительно чувствует себя запятнанным не зря. И повесть о несправедливо обвиненном превращается в рассказ о том, что отношение к тебе общества – прямое следствие твоего представления о себе, и только. Жертва сама маркирует себя, а дело до поры латентно агрессивного социума – по команде вскинуть ружья. Причем порой тот, у кого на лбу нарисована мишень, командует сам. Относительность представления об истине – страшная вещь: окружение фактически убеждает тебя в том, что ты делал то, чего не делал. И ты начинаешь вести себя, как петляющий по лесу заяц, тем самым провоцируя окружающих на то, чтоб они превратились в преследователей. Причем метка жертвы дается навсегда – даже тогда, когда ты, казалось бы, оправдан по всем статьям, над ухом неожиданно просвистит инстинктивно пущенная охотником пуля.

Мадс Миккелсен не зря получил приз за лучшую роль в Каннах – актерский плюс оборачивается режиссерским минусом, но его герой действительно единственный, с кем себя хочется ассоциировать и кому хочется сочувствовать. Поэтому «Охота», которой можно было бы придать массу смыслов, превращается в фильм исключительно о том, как животное чувствует себя в капкане. Ему больно, страшно, оно не понимает, за что. И первая обязанность гражданина – его оттуда вызволить. А вторая – попытаться таких капканов никогда и никому не ставить.