Эймунтас Някрошюс показал в Москве «Книгу Иова»

Спектакль «Книга Иова» Эймунтаса Някрошюса возражает каноническому прочтению Библии, но заставляет испытать ностальгию по старым работам великого европейского режиссера
Пристанище горемыки Иова - стол-комод, но и на нем бедняге не дают покоя /Михаил Гутерман

Показанный на фестивале «Сезон Станиславского» спектакль Эймунтаса Някрошюса по Книге Иова про то, что человек заслуживает большей любви, чем Бог. Эксперимент, который должен был доказать Сатане любовь Иова к Создателю, был скрыт от испытуемого: он так и не узнал, почему ему были посланы лишения. В спектакле между Богом и его оппонентом-чертом не так много отличий: один в черном, другой в белом, у одного лопата за плечами, у другого - большая золотая карамель на шее. Они выглядят как ровесники, молодые, хорошо одетые мужчины. Господь и Сатана по очереди произносят одни и те же главы книги, затем место передается самому Иову. Он старше, по виду опытней, да и действительно, откуда спорщикам на том свете знать, каково это - лишиться всего, чем дорожил.

Утрата дома - важный мотив Някрошюса: Дездемона, выставленная отцом за порог, носила дверь на плечах, Мышкин, который старается заново найти свой дом, обнаруживает похожие двери подвешенными в воздухе безо всякой опоры. Иов, озвучивая тот же пролог к книге, поддерживает головой балку, пока хлипкая крыша над ним не рушится. В другой раз, вспоминая прежнюю жизнь, он возвращается к стиху о своих детях, пораженных небесным огнем, - как они пировали под одной кровлей - и сооружает из бывшей стены подобие стола, а на него ставит маленькую вазу с цветком. Эта конструкция падает, как и предыдущая.

Рассуждая о работах Някрошюса, принято говорить о метафорах, но здесь их куда меньше обычного. Была электрическая гирлянда вокруг тела прокаженного. Кожа, содранная с барабана и надетая на Иова. Стол-комод и черная нора меж тумб - временное пристанище больного и отчаявшегося героя. Может, еще парочка.

В предыдущей работе Някрошюса - дилогии по Данте - его стиль опознавался гораздо четче, но он как будто потерял опору. Это режиссер, который может сегодня, в XXI в., сделать настоящую, чистую трагедию. Из путеводителя по загробному миру он вычленил сюжет - историю воссоединения поэта с Беатриче - но не нашел трагического стержня, от которого привык идти раньше. По сравнению с персонажем «Божественной комедии» библейский Иов - безусловный герой Някрошюса. Такими же мучениками, жертвами Бога были его Фауст и особенно Гамлет, какой бы странной ни казалась последняя аналогия. В «Гамлете» отзывалось стихотворение Пастернака - воля отца была интерпретирована как воля Отца с той разницей, что в спектакле Гамлет-старший оказывался не справедливым судьей, а убийцей сына.

Теперь, читая сакральный текст, режиссер приходит к тому же заключению, что и в работе с шекспировской пьесой: ничья воля не оправдывает человеческих страданий. Конечно, здесь есть критика религиозного мышления с позиций современного гуманизма. Но спектакли Някрошюса обращаются в первую очередь не к рациональному. От него по-прежнему ждешь эстетического потрясения.

Что делает его уникальным режиссером, так это невероятная - для четырех-, пяти-, шестичасовых спектаклей - плотность визуальных образов. В его самых знаменитых постановках в каждой сцене было что-то такое, что вы пересказали бы друзьям. Странная поза актера, досконально продуманный жест, вещи в необычной роли, спецэффекты, иногда технически сложные, но часто поражающие только своей точностью - как, например, уже знаменитая бумажная рубашка Гамлета, тающая под ледяным душем. Некоторые знаки проходили через весь спектакль: лед и вода в «Гамлете», топор и дерево в «Макбете». Каждый образ обращался одновременно к эмоциям, к эстетическому чувству и к культурному опыту зрителя. Все вместе составляли ни на что не похожую природу этого театра, который заставлял воображение работать без остановки в течение многих часов.

«Книга Иова» - гомеопатическая доза Някрошюса, которой не хватило бы и на один акт «Отелло» (даже хронометраж короче обычного: каких-то неполных два часа). В нем бесконечно много текста и почти не на что смотреть - возможно, это первый спектакль режиссера, который понятнее носителям литовского, чем иностранцам. Ведь у нас он стал «своим» отчасти потому, что символика его театра была универсальна для всей европейской культуры и не требовала перевода. Возможно, - хоть и маловероятно - Някрошюс теперь идет к принципиально другой режиссуре. Но в силу привычки я скорее запомню, как дом Иова разваливается у него на плечах, чем то, как декламируют библейские стихи на незнакомом мне языке.