Стиль жизни
Бесплатный
Ольга Гердт
Статья опубликована в № 3762 от 02.02.2015 под заголовком: Дело - труба

Михаэль Тальхаймер возмутил берлинского зрителя постановкой «Вольного стрелка»

Солистов, хор и оркестр зрители наградили овациями и устроили обструкцию режиссеру Михаэлю Тальхаймеру
В оформлении Олафа Альтмана нелегко узнать «Вольного стрелка»
Katrin Ribbe

Власть публики в немецкой опере сродни ее диктату в российском балете - в некоторых случаях зрители любят показать, что режиссеры пусть экспериментируют, где хотят, но вот на территории национальной оперы им точно не все позволено. Особенно если речь о Вагнере или таком краеугольном камне национального самосознания, как романтическая опера «Вольный стрелок» Карла Марии фон Вебера. Тут зрители отправляются в зал как в окоп, оборонять рубежи какого-нибудь 1821-го - года триумфальной премьеры «Вольного стрелка» в Берлине.

Михаэль Тальхаймер, один из сильнейших немецких режиссеров, этот канон учел как будто изначально и дразнит зрителей будто специально. Все «немецкое» в его постановке - от изображающего Священный Немецкий Лес хора до падающего с неба подбитого Большого Немецкого Орла, от вооруженных пивными кружками мужиков до туповатых Гретхен в веночках - утрировано, гипертрофировано и помещено в темную емкость с дыркой в глубине сцены, напоминающей каждому свое. Трубу, прямую кишку, ствол ружья, из которого должна вылететь дьявольская пуля, или - почему бы и нет? - детородный орган, поскольку страх Макса (Буркхард Фритц в премьерном составе) промахнуться увязывается со страхом несостоятельности накануне женитьбы на раз. Неудачник Макс даже пытается застрелиться и сует дуло ружья в рот, но дотянуться до курка ручки коротки. Тут, что называется, у кого что болит, то в мрачной дыре, изображающей Волчью долину, и разглядит. И счастье, что дело происходит не в России, где соавтору Тальхаймера, изобретательному сценографу Олафу Альтману, тут же объяснили бы, куда он засунул родину и ее святыни.

Но если тормознуть воображение, можно сказать, что на сцене что-то вроде пещеры. В нее через круглое отверстие как киношная нечисть вползают персонажи, самый инфернальный из которых - Анхен, абсолютно выдающаяся вокальная, пластическая и актерская работа Анны Прохазки. Режиссер сшил ее из разных вамп, коими кишит немецкий кинематограф от Мурнау до Фассбиндера: стройна, бледна, возбуждается на кровь, чуть что - лезет на стену и никак не может справиться с телом, которое явно не ее.

Тут вообще не без некрофилии как составляющей большого национального стиля - навеяна она экспрессионистским кино или фильмами-агитками с баварцами и народными танцами, в которые вовлекает персонажей оперы сам нечистый, черный охотник Самьель. Тут все как будто уже умерли - и вялая Агата, и выпуклый злодей Каспар, и нервный Макс. А если и воспроизводят одну и ту же черную комедию, то только потому, что дело их труба и они, палящие мимо цели грешники, обречены на свой день сурка как на адскую пытку. К большому удовольствию не покидающего сцену Самьеля. Петер Мольтцен делает страшные глаза, принимает вульгарные позы и выглядит двойником год назад выпущенного Тальхаймером на сцену «Шаубюне» черного мессии Тартюфа. С той разницей, что молчит, на голове у него рога, а тело покрыто не текстами Священного Писания, а обычной грязью.

Но функция у этого контролера из преисподней как будто та же: он только делает вид, что манипулирует и вмешивается, на самом деле просто наблюдает, иногда недоуменно разводя руками и вопросительно глядя в зрительный зал: «Ну а я-то тут при чем? Это вы сами».

Берлин

Пока никто не прокомментировал этот материал. Вы можете стать первым и начать дискуссию.
Комментировать
Читать ещё
Preloader more