Электротеатр «Станиславский» показал 62 способа подпереть голову рукой

Знаменитый немецкий режиссер Хайнер Гёббельс предпринял остроумную попытку представить мысль как действие
Ученый в исполнении Александра Пантелеева дирижирует лабораторией, как оркестром /А. Безукладников

Шестьдесят два способа подпереть голову рукой получаются из комбинации различных сочетаний семи основных позиций, которые показывает ближе к финалу Александр Пантелеев – единственный актер в спектакле Хайнера Гёббельса. А сейчас я как раз ловлю себя на том, что, думая над следующей фразой, использую один из таких способов. В популярных кинобиографиях ученых, писателей и других людей, работающих головой, нам, как правило, показывают эту позу сосредоточенности (в разных вариантах) за неимением сути – способности показать собственно мысль. А Гёббельса, кажется, давно занимает задача выразить театральным языком процесс размышления.

Москва уже видела его парадоксальные опыты, но пока лишь на фестивалях и гастролях. В спектакле «Эраритжаритжака» по текстам Элиаса Канетти актер Андре Вильмс вскоре после начала покидал сцену в сопровождении оператора с видеокамерой, и все дальнейшее публика смотрела на экране: Вильмс выходил из театра, садился в машину, приезжал домой, готовил омлет – так перед зрителями разворачивалось пространство одиночества как условия мысли. «Вещь Штифтера» была еще радикальнее – этот комментарий к комментарию (Хайдеггера к тексту романтика Адальберта Штифтера) обходился вообще без человека: сцена напоминала монструозную музыкальную шкатулку, соединенную с химической лабораторией, в которой что-то булькало, ухало, урчало и вибрировало, вызывая у завороженного зрителя изумление сродни тому, что пытался передать Штифтер, описывая обледеневший лес. «Макс Блэк», впервые поставленный в Швейцарии в 1998 г. и реконструированный теперь Гёббельсом для московского электротеатра «Станиславский», сделан проще, но, возможно, именно поэтому лучше подходит для первого знакомства с немецким режиссером и композитором, имеющим обыкновение превращать философские тексты в музыкальную партитуру.

Видные гости

Хайнер Гёббельс – уже третий из именитых европейских режиссеров, работающих на сцене бывшего драмтеатра им. Станиславского после институциональной революции, которую произвел здесь худрук Борис Юхананов. В прошлом сезоне – первом, когда над входом появилась вывеска «Электротеатр», – здесь выпустили постановки Теодорос Терзопулос и Ромео Кастеллуччи.

Здесь есть актер, и он никуда не уходит. На сцене, заставленной приборами и механизмами звукоизвлечения, все время что-то вспыхивает, громыхает, дымится, а всклокоченный герой Александра Пантелеева то подсчитывает, то подскакивает, то сыплет парадоксами, то падает сам. Произнесенные фразы внезапно возвращаются к нему эхом-рефреном, вступают в сложные ритмические отношения с другими звуками, шумами и визуальными эффектами – короче говоря, ведут себя крайне капризно. Перед нами лаборатория ученого и лавка пиротехнических и акустических чудес, в которой комически, но и всерьез разыгрывается не сюжет, но идиома «ухватиться за мысль».

В 1950-х британский лингвист и философ Джон Остин, разрабатывая теорию речевых актов, открыл существование языковых конструкций, которые не описывают нечто уже существующее, но сами являются действием. Хрестоматийный пример – завершающие бракосочетание слова: «Объявляю вас мужем и женой». Событие здесь не предшествует констатации, но совпадает с ней, факт свершается одновременно с произнесением фразы. Ничто не мешает нам предположить, что в случае ученого таким свойством может обладать сама мысль, еще не замкнутая в языке, но находящаяся в промежуточном пространстве, выбирая, например, между словом и математической формулой.

Герой спектакля – обобщенный образ такого ученого, условно персонифицированный в фигуре Макса Блэка, американского философа, еще в 1930-х гг. работавшего с принципами нечеткой логики, которые широко используются в современных компьютерах. В тексте спектакля смонтированы фрагменты его дневников, а также дневников его учителя Людвига Витгенштейна, Поля Валери и Георга Кристофа Лихтенберга – Гёббельс выбирал людей, которые занимались одновременно наукой и литературой, т. е. искали, с одной стороны, точные ответы, а с другой – следовали прихотливой логике языка.

Подобной двусмысленностью обладает и сценическое пространство «Макса Блэка», в котором слова и действие вступают в отношения, удивляющие субъекта, который их производит. Это может выглядеть фокусом, шуткой или даже надувательством. Но в итоге мысль, пробегающая между опытом и текстом, как огонь по бикфордову шнуру в финале спектакля, начинает казаться чем-то обладающим самостоятельным бытием, иногда открывающимся человеку независимо от того, успел ли он подпереть голову рукой одним из 62 доступных нам способов.