Статья опубликована в № 3975 от 07.12.2015 под заголовком: Советское детское

Спектакль «Мушкетеры. Сага. Часть первая» погружает публику в советское детское

Мхатовская постановка сделана по мотивам не столько Дюма, сколько коллективного бессознательного
Прослушать этот материал
Идет загрузка. Подождите, пожалуйста
Поставить на паузу
Продолжить прослушивание

Атос (Игорь Миркурбанов), Портос (Андрей Бурковский) и Арамис (Игорь Верник) мрачно смотрят на сосиску – это la bite их верного друга Вадима Роже, единственное, что удалось найти на поле боя через две недели после того, как Вадим неожиданно взял отпуск и исчез из полка. Наденька, то есть Констанция Бонасье, или попросту Костя (Александра Ребенок), берет гитару и поет приехавшему из Краснодара 17-летнему армянину Диме Артаняну (Евгений Перевалов или Данил Стеклов) песню из «Иронии судьбы». Королева Ирина Петровна (Ирина Мирошниченко) клянется королю дяде Саше (Александр Семчев) последним альбомом Пугачевой, пылает страстью к юному заморскому певцу Джастину Биберу (Павел Табаков) и исполняет песню «Не отрекаются, любя» (срывая заслуженные аплодисменты).

Как мушкетеры опознают погибшего товарища по татуировке La bite du Vadim, так зрители на раз угадывают знакомые черты в абсурдной вселенной богомоловского спектакля, заключенной художником Ларисой Ломакиной в павильон-кабинет, обитый искусственной крокодиловой кожей. Это не переписанный Дюма, а совершенно новый текст «по мотивам» – не столько «Трех мушкетеров», сколько подсознания последних поколений родившихся в СССР, то есть матрицы, формирующей реальность России-2015.

Если говорить о ближайшем литературном родстве, то в «Мушкетерах» органично соединяются французский абсурдизм и московский концептуализм: «Король Убю» Альфреда Жарри встречает «Мифогенную любовь каст» Сергея Ануфриева и Павла Пепперштейна. От первого – черный фарс, хулиганство и по-детски переиначенные нецензурные слова (la bite на русский переводится как «фуй»). От второго – густой галлюциноз, в который превращается игра со впитанными в детстве знаками современного фольклора – массовой культуры. Поэтому ангелом смерти у Богомолова работает Карлсон, он же Рошфор (Сергей Чонишвили), Пугачева влюбляется в Бибера (Ирина Петровна, конечно же, постаревшая королева советской эстрады), а Костя-Наденька носит точь-в-точь такую же меховую шапку, как Барбара Брыльска в главном советском новогоднем фильме.

Дядюшка и смерть

Еще один важный персонаж спектакля – гробовщик дядюшка Мудло, сыгранный Розой Хайруллиной. Этот посредник между миром живых и мертвых не одобряет попытки племянника Артаняна поступить в театральное училище: «Каждый раз, как вы читаете стихи, мертвые ворочаются в гробах! Хуже только кошек мучить».

Текст «Мушкетеров» – нарочито графоманский: почти безразмерный (спектакль идет до полуночи), напичканный дурацкими каламбурами («Карлсон, сын карлы», «сердце волнуется три, хочется сыра бри!») и нелепыми метафорами («мертвецы встают из могил, как la bite у мужика»). И так же это все играется: преувеличенно, с надрывом, на котурнах, потому что вернейший способ замаскировать патетику – это раздуть ее до пародии.

А «Мушкетеры», несомненно, патетичны: в них борются Любовь и Смерть, обе с большой буквы. И обе персонифицированы. Любовь – это королева Ирина Петровна. Смерть – кардинал дядя Витя Решалье (Виктор Вержбицкий). Ирине Петровне служат мушкетеры, кардиналу – Миледи (Марина Зудина), буквализирующая метафору «женщина – это раненный в пах мужчина». А в пах, как мы помним, ранен Вадим Роже, взявший отпуск, чтобы уйти на войну «за свободу против условностей».

Эту же войну ведет и режиссер Константин Богомолов, предлагая артистам сыграть не столько персонажей, сколько проекции собственных амплуа, театральных и медийных, масскультовых. Поэтому Констанция изменяет Артаняну не с Арамисом, а с Верником, а Портос объясняет последнему, что тот не может сыграть, «как Миркурбанов», – не хватает внутреннего драматизма. С одной стороны, это, конечно, «шутки, свойственные театру». А с другой – еще один способ выскользнуть из привычных конструкций «пьесы» и «спектакля», освободиться, установить прямой контакт с реальностью, напрочь свихнувшейся и тоже не поддающейся описанию традиционными средствами.

В конце концов, подчеркнуто инфантильный мир богомоловских «Мушкетеров» едва ли намного абсурднее, чем тот, что ежедневно формируется инструментами медиа и социальных сетей. И если король дядя Саша запретил снимать любое кино, кроме «патриотического порно», и все снимают, ведь жить как-то надо, то что остается привыкшему ко всему обывателю, кроме как поинтересоваться: «Неужели и Звягинцев?!» Нет, что вы, что вы, Звягинцев уехал.

В последнем действии, избыточном и тавтологичном, названном «Мушкетеры. 20 лет спустя», из дверей по бокам сцены то и дело выскакивает какой-то пионер и радостно пересказывает только что сыгранную сцену «для тех, кто ничего не понял». И публика так весело смеется, как будто это шутка про театр.

Читать ещё
Preloader more