Статья опубликована в № 3992 от 13.01.2016 под заголовком: Как довели Офелию

Зрители стали вуайеристами в берлинском спектакле Кэти Митчелл «Комната Офелии»

Постановка одного из лидеров новой европейской режиссуры уже привычно напоминает кино
Прослушать этот материал
Идет загрузка. Подождите, пожалуйста
Поставить на паузу
Продолжить прослушивание

Один из залов театра Schaubuhne такой маленький, а сцена с комнатой Офелии так близко, что трудно не почувствовать себя подглядывающим. Воображаемое окно отделяет зрителей от актеров – через него смотрит на улицу Офелия, в него бросает камушки (мы слышим только звук) Гамлет, чтобы выманить девушку на свидание. Однажды она выходит, а когда возвращается, то все уже не так, как было, когда она просыпалась, убегала на прогулку, со словами «цветы для мертвых» запихивала принесенный горничной букет в мусорное ведро, а кассету – в магнитофон. Звуковые письма, всякие нежности и эротические вольности от Гамлета она прослушивала за вышиванием крестиком – «I’m so happy!» и сердечко внизу. И так каждый день: окно, прогулка, кассета, цветы в корзину и вопль отца откуда-то из глубин дома: «Офелия!» Пока цветов в корзине не стало слишком много, а платья, которые Офелия ежеутренне напяливала одно поверх другого, не превратили ее в бесформенный бочонок. Когда в финале комнату вдруг заливает водой, Офелия выглядит достаточно распухшей, чтобы сойти за утопленницу. Остается только вонзить в шею ножницы и, некрасиво завалившись, поплыть через комнату вместе с прочим мусором – выпавшими из опрокинувшейся корзины засохшими цветами. В таком виде реплика на тему «Смерти Офелии» прерафаэлита Джона Эверетта Милле не оставляет никакого шанса романтизирующему смерть девственницы сексизму.

Одна дома

В нескольких проектах Кэти Митчелл в берлинском Schaubuhne («Кристина», «Запретная зона») происходящее на сцене либо снимают на кинокамеру и транслируют на экран, либо используют что-то из процесса киносъемки. Запертая в комнате женщина в новом спектакле может напомнить еще одну известную берлинскую постановку Митчелл – оперу «Шаги/Ни...» Сэмюэла Беккета и Мортона Фельдмана в Staatsoper.

Трудно сказать, про «женское» ли это и считать ли всякий взгляд на положение женщины, запертой дома мужчинами, феминистским. Если отнестись к происходящему без интерпретаций, можно заметить, как сухо и дотошно Кэти Митчелл и драматург Алиса Берч вычленяют минималистский рисунок жизни, в которой катастрофа – результат ошибки, сбоя в программе. Жил-жил человек, как научили, и вдруг – беда. Что-то идет не так, и даже не в комнате, а там, куда нас не пускают, но куда, сунув ножки в туфельки, убегает Офелия на зов отца. Оттуда же внезапно врывается в комнату Гамлет и исполняет бесноватый танец, после которого девушка, влипшая в стул от ужаса, выглядит жертвой изнасилования. Зритель, как и Офелия, обречен знать только то, что вваливается в комнату – будь то цветы, кассеты или окровавленный труп Полония, который бросили в шаге от постели дочери.

Похоже на кино, где мы видим только то, что вошло в кадр. Но, собственно, это и есть кино, в котором Дженни Кёниг – Офелии приходится играть на крупных планах: ужас в глазах, слезы и дрожь как стадии деформации тела и души, кем-то безжалостно смонтированные. Время, которое проходит между сценами, прописано в пьесе как тайм-код на видео: 03.05 – Офелия просыпается от кошмара, 5.45 – подходит к окну. Мы видим только то, что как будто зафиксировано камерой слежения в комнате, рядом с которой находится еще одна – маленькая. Там двое мужчин в штатском (иногда к ним заходит девушка в костюме горничной) озвучивают все, что происходит в доме, оттуда же говорят голосом Гамлета на кассете. Это они ежевечерне запирают Офелию, с шумом проворачивая ключ в замке, – над ней экспериментируют или ее используют в эксперименте над кем-то? Этого мы не узнаем – основную пьесу, «Гамлета», играют не здесь и она бьет по Офелии косвенно.

Кто-то изучает произошедшее, просматривая материалы видеонаблюдения? Подробный рассказ о стадиях умирания при утоплении, прослаивающий эпизоды, дает понять, что кто-то изучает дело Офелии на предмет состава преступления. Но мы этого не знаем. Вопрос открыт и как будто не столь важен. В конце концов, как и Офелия, мы видим еще и то, чего камера не видит, – комнату, заполненную водой. Эта привилегия только у нас, зрителей. Поскольку люди в штатском, методично сажающие спятившую Офелию на психотропные, рассекают волны – как ходят посуху. Не сексуальные маньяки и не больные художники, какие у Майкла Пауэлла («Подглядывающий») и Микеланджело Антониони («Фотоувеличение») организовывали смерть как фотосессию с жертвоприношением модели. Кто заказывает съемку у Митчелл и Берч, остается загадкой. Вряд ли мужчины, которые тут скорее обслуживающий персонал, – их дело реквизит и озвучка, а гримом занимается вообще горничная. Мысль, что, возможно, камера удовлетворяет наши, зрителей, вуайеристские потребности, куда более интересна.

Берлин

Пока никто не прокомментировал этот материал. Вы можете стать первым и начать дискуссию.
Комментировать
Читать ещё
Preloader more