«Самсон и Далила» в Мариинском театре: храм покосился, но не рухнул

Возможно, спектакль еще заиграет. Но на первом представлении темпоритм зрелища был чрезвычайно вял. Не возникало ощущения внутреннего движения и в музыке, звучащей из оркестровой ямы. Казалось, Валерий Гергиев пытается нащупать музыкальный нерв оперы, но получалось это у него лишь спорадически. Только временами оркестр Мариинского театра зажигался знакомым блеском и огнем: в балетной сцене Вакханалии в третьем акте, в отлично сыгранном Вступлении ко второму действию – нежнейший ночной ноктюрн, переходящий в бурную сцену грозы. Но в целом интерпретации Гергиева в вечер премьеры не хватило той яростной воодушевленности, порыва, императивной уверенности, которую мы наблюдаем в лучшие его моменты. А ведь спектакль снимали на восемь камер операторы Telmondis для последующего показа по Mezzo.tv.

Хор определенно разочаровал: нестройное, неуверенное пение, ритмически и интонационно смазанные полифонические эпизоды, неточные вступления – полный набор недоделок и шероховатостей был налицо. И это в опере, которая первоначально задумывалась как оратория, так что функция хора здесь чрезвычайно важна.

За истекшее пятилетие французский режиссер и сценограф греческого происхождения ставит в Петербурге уже в третий раз. В Мариинском театре он пришелся ко двору – отчасти потому, что вкусы и взгляды этого, бесспорно, мастеровитого постановщика не простираются далее театральных канонов, принятых в третьей четверти ХХ в. Но если первый спектакль режиссера – «Дон Кихот» Массне – можно счесть полуудачей, а яркие, монументальные «Троянцы» Берлиоза поражали воображение игрой и разнообразием, то в «Самсоне и Далиле» достоинства режиссерского стиля Коккоса выцвели, а недостатки, наоборот, выпятились. Спектакль по самой популярной опере Сен-Санса получился скучным по драматургии, темным по картинке и маловыразительным по репрезентации основных персонажей.

Объективно состав был превосходен. Партию коварной обольстительницы Далилы поручили Екатерине Семенчук, которая, бесспорно, подходит для нее идеально. Семенчук спела обе арии Далилы безупречно – но холодно, без душевного трепета и эмоциональной отдачи. Зато ее партнер – приглашенный тенор Грегори Кунде – с партией справился великолепно: звонкий и стабильный, гибкий и упоительно теплый тембр его голоса временами даже напоминал Пласидо Доминго в лучшие годы. Отлично выступил в короткой партии сатрапа Авимелеха Михаил Петренко. Его роскошный, запредельно густой нутряной бас и внушительная горделивая осанка с первых же минут задали правильный энергетический настрой – который далеко не все члены певческого ансамбля смогли удержать. По мере сил заявку на настоящее, большое исполнительство поддержал объемный и глубокий баритон Романа Бурденко (Верховный жрец храма Дагона). Да и Станислав Трофимов (Старый иудей) выступил более чем достойно. И все же все солисты звучали и существовали на сцене не вполне свободно.

Пиршество для глаз было припасено к финалу, где развращенные филистимляне собрались на светское суаре, предвкушая невиданное зрелище: публичное унижение и казнь героя, которого они боялись как огня. Роскошная лестница (к лестницам Коккос питает особенное пристрастие) ведет ко входу в храм Дагона. Из пылающего огневыми сполохами проема появляется торжествующая Далила. Начинаются грязные танцы: трансвеститы в черных чулочках, девицы с развевающимися в танце волосами, ряженые – Минотавр с золотыми рогами, пышнотелая Дрессировщица с парой волков – все вкручиваются в разнузданную пляску (хореограф – Максим Петров). Мальчик провожает ослепленного Самсона ко входу в храм Дагона: и тут – совершенно независимо от действий героя – все конструкции эффектно рушатся или, по крайней мере, опасно кренятся.

Спору нет, такая опера, как «Самсон и Далила», непременно должна быть в репертуаре каждого уважающего себя театра. Собственно, она шла на основной сцене Мариинского театра в постановке Шарля Рубо в далеких нулевых, и пела в ней Ольга Бородина. Новое время призывает новых Далил.