Статья опубликована в № 4103 от 27.06.2016 под заголовком: Искусство неловкости

Каннскую сенсацию показали на Московском кинофестивале

Театральность оказалась важной чертой двух каннских фильмов, вошедших во внеконкурсные программы ММКФ, – «Тони Эрдманн» и «Капитан Фантастик»

Театр – сочинение альтернативы. В американском «Капитане Фантастике» Мэтта Росса, получившем приз за режиссуру каннской программы «Особый взгляд», уединившаяся в лесу семья играет в естественное воспитание. Отец (Вигго Мортенсен) учит детей (мальчиков и девочек от 8 до 18) навыкам выживания в дикой природе. Они охотятся, лазают по скалам, бегают, медитируют. Но цель – вырастить из них не маугли, а разносторонне развитые личности. По вечерам они читают «Братьев Карамазовых», изучают теорию струн и обсуждают марксизм. Оказавшись в семье сестры, среднестатистической американской домохозяйки, герой Мортенсена убедительно доказывает превосходство своего метода над обычной школой, спрашивая хозяйских детей-оболтусов, что такое, например, «Билль о правах». А когда те мямлят какую-то чушь, вызывает свою младшенькую и 8-летняя девочка сначала шпарит наизусть 1-ю поправку, а потом объясняет, как понимает документ в целом.

Этот воспитательный проект, конечно, утопичен. И сюжет фильма предсказать легко: утопия должна столкнуться с реальностью, в смысле с условностями буржуазного порядка. Первые столкновения выглядят весело – как операция «Освобождение еды», т. е. кража в магазине, исполненная в жанре хулиганского перформанса с инсценировкой сердечного приступа. Но главная операция – «Освобождение мамы» – намного драматичней. Мама, страдавшая маниакально-депрессивным расстройством, в больнице покончила с собой. Лесная семья едет на похороны, чтобы помешать бабушке с дедом похоронить ее по-христиански (со всем сопутствующим буржуазным лицемерием). Потому что мама была буддисткой и оставила завещание с требованием кремировать ее, устроив из похорон праздник, а пепел смыть в ближайший унитаз. И хотя попытка героя Мортенсена превратить прощание с женой в карнавал, разумеется, проваливается, режиссер Мэтт Росс не дает утопии проиграть окончательно. Он, кажется, искренне верит в альтернативу. Но легкость интонации и ироничное отношение автора к героям спасают фильм от наивности. В итоге получается то самое «доброе зрительское кино», которое так хотят, но не могут сделать наши кинематографисты.

За что убили

Конкурсные фильмы на ММКФ – всегда коты в мешке. Но если выбирать по принципу «про что», интригу обещают, пожалуй, итальянские «Козни» – очередная конспирологическая версия убийства великого режиссера Пьера Паоло Пазолини.

«Тони Эрдманн» немецкой постановщицы Марен Аде, едва ли не главная каннская сенсация этого года (скандально оставленная жюри без наград), – тоже зрительское кино: во всяком случае, на ночном московском показе зал хохотал в голос почти весь сеанс. Но взгляд режиссера лишен здесь иллюзий, а печаль, спрятанная в сердце этой эксцентричной комедии, совершенно не сентиментального свойства. Хотя речь об отношениях отца и дочери. Она – корпоративный работник высокого ранга в сфере консалтинга. Он – учитель музыки в школе. Действие происходит по большей части в Бухаресте, где работает героиня. Отец после смерти собаки приезжает к дочери погостить, а потом тайком остается, чтобы внезапно появиться в образе Тони Эрдманна – «бизнес-тренера» в идиотском парике и с вставной челюстью, купленной, кажется, в магазинчике ужасов.

Это могло бы быть поставленной на пожилую звезду бенефисной комедией про воссоединение семьи и бунт против корпоративной культуры. Но нет, «Тони Эрдманн» – что-то совершенно другое.

Дело не в том, что его герой – печальный клоун с застывшей на лице маской (в начале фильма он гримируется не то под зомби, не то под Джокера из «Бэтмена», и этот образ остается словно бы фоном роли).

И даже не в том, что отчуждение в фильме почти (кроме краткого момента) непреодолимо.

И не в отголосках то датской «Догмы-95» (особенно «Идиотов» Ларса фон Триера), то румынской новой волны (место действия выбрано явно не случайно).

Все это очень важно, но не определяет той пластичности, подвижности границ условного и реального, которая создает постоянную и совершенно естественную странность происходящего на экране.

Череда более или менее нелепых перформансов, в которые отец втягивает дочь, заявляясь в образе Тони Эрдманна на ее деловые встречи и вечеринки, постепенно расшатывает не только социальные ячейки, в которых персонажи сидят как больные зубы, но и саму материю фильма, освобождая его от самого разного рода условностей – идеологических, эстетических. Фильм и зритель ничего не должны друг другу, но как только изношенные категории развлечения, морали или сочувствия оказываются за рамками отношений, и происходит встреча: ты словно бы уже не снаружи, а внутри фильма, и земля плывет под ногами, и нужно кого-то догнать и обнять, чтобы не упасть.

Это недолгие объятия, и они ничего (или почти ничего) не меняют. А фильм вроде бы долгий – без малого три часа. Но время идет по-разному, когда сидишь в духоте или когда форточку открыли. «Тони Эрдманн» – открытая форточка, там воздух вместо морали. «Осталось ли в тебе что-то человеческое?» – спрашивает отец у дочери и тут же извиняется за неловкую шутку. Весь фильм в каком-то смысле – такая же неловкая шутка. Потому что начнешь на этот вопрос отвечать всерьез – от смеха челюсть выпадет.

Пока никто не прокомментировал этот материал. Вы можете стать первым и начать дискуссию.
Комментировать