Статья опубликована в № 4217 от 05.12.2016 под заголовком: За что дали «Букера»

Премия «Букер» за лучший роман года неожиданно для многих досталась Петру Алешковскому

Жюри наградило его «Крепость», рассказывающую о власти большой истории над каждым из нас

Алешковский попадал в шорт-лист премии за лучший роман уже трижды, нынешний раз – четвертый. Построение влекущего за собой сюжета, мощь дыхания, внимание к древней российской истории, современной провинциальной России и окраинам бывшей советской империи отличали и его предыдущие, зависшие над финишной чертой книги: «Жизнеописание Хорька», «Владимир Чигринцев», «Рыба». На счету Алешковского и два сборника о вымышленном Старгороде, а также умный и горький роман об одном из самых талантливых лузеров XVIII в. – поэте Василии Кирилловиче Тредиаковском.

Итак, к букеровскому шлагбауму приблизился автор с более чем внушительной литературной биографией, с особенной и мгновенно узнаваемой повествовательной статью, с любимцами в степной кибитке, которую наполнили русские неудачники, самородки, кудесники, праведницы, юродивые и пьяницы.

Получившая «Букера» «Крепость» стала новым свидетельством литературной зрелости Алешковского. В романе соединились две сюжетные линии: история ученого-археолога Мальцова, сражающегося за то, чтобы любимый Деревск не утратил лица под натиском чиновничьих денежных интересов, и судьба молодого монгольского воина из Мамаева войска, о котором Мальцов сочиняет книгу. О напастях военного похода XIV в., нравах, царивших в Орде, жизни военного лагеря Алешковский рассказывает так же зорко и достоверно, что и о современности.

Из кого выбирали

Жюри премии под председательством поэта Олеси Николаевой выбирало из шорт-листа, в который вошли романы «Поклонение волхвов» Сухбата Афлатуни, «Люди августа» Сергея Лебедева, «И нет им воздаяния» Александра Мелихова, «Мягкая ткань: Батист. Сукно» Бориса Минаева, а также документальная «Зимняя дорога» Леонида Юзефовича, получившая грант на перевод и издание в Британии. Всем финалистам достанется по 150 000 руб., лауреат получит 1,5 млн руб.

Нет ничего проще, чем надергать из его плотной, иногда предельно эмоциональной, синтаксически усложненной прозы цитат, демонстрирующих ее стилистическую чрезмерность, барочность. (Ту же операцию с неменьшим успехом можно проделать и с прозой Толстого, тем более Достоевского.) Но барокко – это еще и язык оды, литературная форма восторга, если кто забыл. Алешковский действительно нередко пишет взахлеб, особенно о том, что по-настоящему любит, и список получается длинный: степи, горы, ароматы цветущих долин, охота, рвущиеся вперед кони, свист стрел, движения снега, сбор грибов, тайное свечение древнего пещерного храма, старинные вещи и, конечно, странные, неудобные для всех люди. Вынь из рассказа о них ликование – убьешь и весь этот разноцветный подвижный мир. Ну а любителям цитат вот еще одна, в которой описывается купание молодых жеребят, будущих историков, она многое объясняет об Алешковском-прозаике: «Парни купались голышом. Они врезались в воду табуном и плыли кто скорей по серебристой лунной дорожке сквозь страшные ночные травы и путающиеся в ногах кувшинки – русалочье одеяние. Преодолев тугую ночную воду, они победно скакали в высоком бурьяне противоположного берега, тоже мертвого, не заселенного, изъеденного войной, скакали на одной ноге, выливая попавшую в уши воду. Они протаптывали целые тропинки, носясь наперегонки, как жеребята, дорвавшиеся в ночном до воли, крапива стрекала по голым ляжкам, но им было плевать, тыкали друг в друга пальцами, хохоча над сморщенными от холодной воды пиписьками, похожими на лежалую неуродившуюся морковку, кричали дурными голосами, залихватски матерились, подначивая новичков прыгнуть бомбочкой в глубину омута у насосной станции, что считалось верхом геройства».

Итак, в нашу скудную литературную лавку забрел слон. У него морщинистая кожа, несоразмерный хвостик, от него несет зверем – разглядывать под лупой его морщины, указывать на недостаточную грациозность его фигуры и картинно зажимать нос, конечно, можно. Старательно не замечая главного: масштаб. Жизнь. Роман Алешковского «Крепость» – масштабный и живой. Не фальшивый, не сделанный, выдохнутый естественно и широко. О русской жизни и ее безвыходности. Мальцов, вопреки правилам идеального американского романа (и сериала), столь многим сегодня полюбившегося, проиграл свою жизнь, не одержал в финале даже моральной победы, и его закапывают поскорее, стыдливо, чтобы так же быстро забыть. Не проклятая жизнь – история размолола героя, издав только сочный чавк. Как размалывает и размелет любого. Петр Алешковский, по образованию историк, ощущает это как никто.