Статья опубликована в № 4784 от 29.03.2019 под заголовком: Александр Меламид: Люди тратят деньги на искусство, потому что надо их истратить

Художник Александр Меламид: «Люди тратят деньги на искусство, потому что надо их истратить»

Участник знаме­ни­того дуэта Комар & Меламид рассказывает об истории своих произведений, влиянии марксизма-ленинизма на мировое искусство и выставке, открывшейся в Москве

Для выставки Komar & Melamid, работающей до 9 июня в Московском музее современного искусства, второй этаж здания на Петровке поделили на 16 залов. В них демонстрируются или как минимум цитируются произведения, прославившие коллективного автора по имени Комар & Меламид.

Здесь есть многое из того, что было создано с момента рождения дуэта в 1972-м, когда Виталий Комар и Александр Меламид вместе с культурологом Владимиром Паперным сочинили «Манифест соц-арта», и до 2004 г., когда тандем распался. Выставка отражает разные этапы творчества, включая ранний, «исходный» соц-арт, как назвал его на вернисаже Андрей Ерофеев, ставший вместе с Иосифом Бакштейном, другом и одноклассником Меламида, его куратором.

В вышедшей к выставке монографии «Комар и Меламид» ее автор Кирилл Светляков называет эту их смелую, доходящую до абсурда манеру все высмеивать «отвязной», и это удачный эпитет. Невероятно, что люди, выросшие в страшные годы (пусть и вздохнувшие чуть свободнее в оттепель), позволяли себе такие вольности во всем, что придумывали и пародировали, над чем смеялись – и заставляют смеяться нас.

Это очень смешная выставка. И актуальная именно сейчас. Лет 20 назад она воспринималась бы как ностальгический проект, но эпоха сменилась, реализовав самые фантасмагорические мистификации Комара и Меламида, подтвердив их абсурдные прогнозы. Поэтому самое время повторить их «Выбор народа» (1994), для которого в 17 странах провели социологический опрос на тему «Самая желанная и нежеланная картина». По итогам опроса для каждой страны автор сделал тогда пару – любимую и нелюбимую картину. В России самым вымечтанным оказался голубой пейзаж с сидящим на камне Христом, мишкой и пионерами, вскапывающими грядки. А самой ненавидимой – угловатая абстракция. Этот выбор роднил Россию со всем человечеством, кроме Китая, где главным требованием к картине были ее гигантские размеры. Правда, в Китае это был первый в истории разрешенный соцопрос. Спустя 15 лет этим обещает заняться «Левада-центр», и посетители выставки уже сейчас могут заполнить предложенную анкету.

  • Родился в 1945 г. в Москве. Окончил Строгановское художественно-дизайнерское училище
  • 1967
    первая совместная выставка с Виталием Комаром, в 1972 г. возникли коллективный автор Комар & Меламид и новое направление – соц-арт, в 1974 г. участвуют в Бульдозерной выставке
  • 1976
    первая зарубежная выставка Комар & Меламид в галерее Рональда Фельдмана (Нью-Йорк), в 1978 г. художники переезжают в США, в 1980–1990-х гг. их произведения приобретают MoMA (Нью-Йорк), музей Метрополитен, Музей американского искусства Уитни, Музей Гуггенхайма, Центр Помпиду (Париж)
  • 1982
    на выставке Documenta 8 в Касселе Комар и Меламид становятся первыми приглашенными к участию русскими художниками
  • 1999
    Комар и Меламид участвуют в биеннале современного искусства в Венеции
  • 2004
    тандем Комар и Меламид перестает существовать, художники занимаются персональными проектами

Также к выставке автор повторил акцию «Биточки «прессные» (1976), добавив к старым фотографиям из Третьяковки новое видео. Оригинальная акция состояла в том, что газета «Правда» прокручивалась в мясорубке и из бумажного фарша – с добавлением яиц, лука и петрушки – жарились в масле котлеты, внешне мало отличавшиеся от общепитовских. Столовые теперь, понятно, не те, но в отсутствие «Правды» акция ничего не потеряла. Ее заменили «Комсомольской правдой», которая, по мнению зрителей, идеально подошла.

– Когда вы делали эти котлеты?

– Два дня назад, в Москве – жарила моя жена.

– Таким образом, вы все-таки приложили руку к выставке. Когда мы общались зимой, вы говорили, что выставка делается без вашего участия, и высказывали лишь пожелание, чтобы делал ее театральный художник. Ира Корина действительно много работает в театре, но помимо этого она известный современный художник, участник прошлой Венецианской биеннале. Как вам результат?

– Замечательно. Мне действительно хотелось, чтобы выставка была как театр, чтобы были, знаете, такие осколки истории... Чтобы получилось изображение нас, Комара и Меламида, а не мы сами.

– Комар & Меламид как миф?

– Да. Мы понимаем, что любая выставка – это все равно манипуляция: какие-то работы показывают, какие-то нет.

– Это и хорошо, разве нет? Мы знаем примеры, когда стараются повесить как можно больше, и это обычно не на пользу выставке.

– Да, потому что слабые работы есть у всех и все русские художники очень неровные. Вообще, не должен художник жить долго – надо, как Рафаэль. Или дожить до Альцгеймера, как Микеланджело, тогда это обретет новый смысл. Что касается нашей выставки, то я бы дал Ире еще больше свободы, чем кураторы. Я ей сказал, что она могла бы сделать свою работу или заказать кому-то, потому что в России мало наших оригинальных вещей. И нет очень важных, столбовых. Основные наши работы – в американских музеях, некоторые у американских коллекционеров, которые боятся посылать их сюда. Этот их страх, конечно, не имеет под собой реальных оснований, но психологическое недоверие, опасения в связи с Россией есть. И у некоторых российских коллекционеров собрание находится не здесь, а, например, в Швейцарии, они не хотят оттуда везти.

Я даже предлагал сделать эту выставку нашим ученикам – Виктору Скерсису, который когда-то учился у меня в художественной школе на Кропоткинской, и Юре Альберту. Хотел, чтобы они представили нас как идею. Как концептуальный художник, я вообще не верю в работу как работу, я верю в работу как идею. Но Ира чудесно все придумала.

Актуальный соц-арт

– Вы с Виталием Комаром вошли в историю искусства прежде всего как изобретатели собственного направления – соц-арта. Ваш «Манифест соц-арта» 1972 г. остается для вас актуальным?

– Я его не перечитывал. Но уверен, что все осталось. Искусство – это же не самовыражение, а разговор о высших материях. Преодоление себя, а не я сам. Поэтому то, то мы видим на выставке, в каком-то смысле антиискусство. Томас Элиот, кстати, говорил, что поэзия не должна быть самовыражением. Искусство как крик души – я этого очень не люблю и диссидентское искусство поэтому не любил.

– Кажется, Комар говорил в каком-то интервью, что соц-арт можно было придумать только вдвоем.

– Может быть, но тогда у нас еще была идея пародии на соцреализм как его продолжение. Идея коллективного творчества. И было ведь много коллективного, парного творчества на Западе в то время. Самые знаменитые, конечно, Гилберт и Джордж.

– И у нас позже появились пары. Вы, мне кажется, очень повлияли на развитие русского искусства, задав направление.

– Я думаю, да. На самом деле то, что мы делали, – наш соц-арт не имел отношения к поп-арту.

– Хотя эта ассоциация напрашивается.

К числу равноправных создателей выставки Komar & Melamid принадлежат также театральный художник Ирина Корина – Комар с Меламидом предоставили ей абсолютную свободу – и архитектор Илья Вознесенский. Он выстроил на парадном этаже старой усадьбы тесные комнатки, отсылающие к унылой эстетике застоя. И напротив, разогнал пространство там, где дошла очередь до позднего периода творчества двухголового автора, покинувшего родину, совершившего жертвоприношение на горе Сион (где был сожжен чемодан, с которым Комар уехал из СССР), продававшего «души» (ролик «Продажа душ» демонстрировался в 1978-м на Таймс-сквер) и, совсем уже под занавес, учившего – и научившего – рисовать слонов. Ранних вещей на выставке больше – по причинам, делающим сегодня невозможным получение произведений из американских музеев. Какие-то вещи предоставила для экспонирования Новая Третьяковка, что-то – художник Юрий Альберт, принадлежащий к поколению учеников автора: он учился когда-то у жены Меламида, Екатерины Арнольд. Присутствуют вещи из частных коллекций – самый внушительный корпус работ дал Breus Foundation, ставший вместе с ММОМА соорганизатором проекта: в собрании учредителя фонда Шалвы Бреуса оказалось и то, что Комар с Меламидом показывали на первой выставке в давно не существующем кафе «Синяя птица». Уже тогда зрителей поражала свойственная их работам не просто свобода, но абсолютная безбашенность.

– Да, но у нас был чистый постмодернизм.

– И соц-арт – один из его эпизодов?

– Мы возвращались к соц-арту время от времени, и вообще, я не против такой работы: люди находят свой стиль и всю жизнь в нем работают. За редким исключением, все художники такие. Но основные наши работы никакого отношения к соц-арту не имели. В нашем случае каждый раз надо было все изобретать заново.

– Вы помните первую работу в стиле соц-арта?

– Да, плакаты с нашими женами – серсо на фоне Кремля (имеется в виду правая часть диптиха «Портрет жены В. Комара с ребенком и портрет жены А. Меламида» (1972). – «Ведомости»). И портрет отца – профиль, сделанный под мозаику, на красном фоне, в стиле ленинских портретов.

– Кто придумал слово «соц-арт»?

– Мы как-то беседовали с Паперным, что-то обсуждали, и он сказал: «Это же поп-арт». А мы ему: «Соц-арт».

Преодоление границ

– Однажды вы послали телеграммы аятолле в Иран и канцлеру ФРГ (акция «Преодоление границ» (1977). – «Ведомости»). В обеих странах произошли землетрясения, и вы «взяли» на себя за них ответственность: аятолле написали, что это протест против захвата заложников, а канцлеру – что наказание за фашизм. Это только один проект из многих, после которых хочется спросить: вы не боялись, что за вами придут?

– Мама все время говорила: «Тебя посадят».

– А папа?

– Папа во всем поддерживал. Но папа был западным человеком. (Даниил Меламид был историком-германистом, специалистом по истории третьего рейха. – «Ведомости».) В трехлетнем возрасте его вывезли в Берлин, и вернулись они только в 1929-м. Он по-русски говорил с акцентом.

– Немецкий язык, как я понимаю, был важен в вашей семье. Вы ведь говорите по-немецки?

– Когда-то получил первую премию то ли на городской, то ли на всесоюзной олимпиаде по немецкому языку. А бабушка моя была настоящая билингва. Тиля Михайловна Этингер, как ее звали здесь, изначально Оттилия. Она была родом из Лиепаи, одна из первых женщин, получивших университетское образование на территории Российской империи – закончила Тартуский университет. Тогда он назывался, конечно, Юрьевским. Бабушка была главой немецкого отдела ТАСС во время войны.

– Мама, видимо, тоже билингва? Специально для читателей объясню, что ваша мама, Людмила Борисовна Черная, которой недавно исполнился 101 год – дай ей бог здоровья – и которая за последние несколько лет пишет уже третью книгу, – один из главных в СССР переводчиков немецкой литературы.

– Мама все-таки не билингва, но в остальном – да. Она недавно посчитала, что всего перевела 30 книг. В кресле, где вы сейчас сидите, сидел Дюрренматт.

– Видимо, и Генрих Бёлль?

– Бёлль у нас часто бывал – они с папой водку пили. Но Бёлль был проще, а Дюрренматт такой, знаете, светский персонаж. Но я все это не любил. Как не любил подпольное искусство – не понимал. Я понимал советское официальное искусство, его цель: прославить государство. В этом был здравый смысл. А неофициальное искусство казалось мне тогда белибердой. Потом я пересмотрел свои взгляды, смирился.

Как попасть на обложку The New York Times

– Вам пришла в голову идея Бульдозерной выставки, которая, собственно, и прославила художника по имени Комар & Меламид. Чем вы занимались до этого?

– Книжки какие-то делал, но это была совсем халтура. У нас с Комаром ничего не покупали, абсолютно. И всерьез нас не воспринимали, говорили: «Да, смешно, но это же не искусство». Мы с Комаром закончили институт в 1967 г., в год 50-летия советской власти. Началась идеологическая работа с молодежью, гайки закрутили полностью. До этого было не то что проще, но иногда устраивались какие-то выставки в НИИ – физики, вообще научные сотрудники были нужны власти, они могли себе что-то позволить. Например, устроить выставку. Но после 1967 г. и эти пути были перекрыты – физически нигде ничего нельзя было показать. И возникла идея устроить выставку на каком-нибудь пустыре. По-моему, году в 1972-м или 1973-м мы пришли с этим к Оскару Рабину и Илье Кабакову.

– Почему к ним?

– Пошли к самым знаменитым, их работы покупали иностранцы. Рабин сказал, что хуже для этого времени нету. Отлично помню этот разговор, я стал возражать, что сейчас-то как раз все и начинается. Он спрашивает, откуда я это взял. Я отвечаю: «Тот факт, что появились мы, это доказывает». Я был довольно наглым молодым человеком, но теперь уверен, что был прав. Если появился хоть кто-то, значит, что-то изменилось, случайностей не бывает. И хотя Рабин сомневался, мы начали что-то обсуждать.

– Вы нашли пустырь в Беляеве, а дальше? Вы обращались за разрешением?

– Да, и что поразительно, никто не ответил нам «нет». Идем в Моссовет, говорим: «Вот, такой пустырь...» Нам отвечают: «Да не надо». Просим дать письменный ответ, что нам отказывают. Говорят: «Нет-нет». Могли бы объяснить отказ, но не стали. Не рекомендовали устно. Таким образом, Бульдозерная выставка была не такой уж нелегальной акцией.

– Илья Кабаков объяснил, почему отказался в ней участвовать?

– Он, как всегда, сказал что-то очень высокохудожественное, я сейчас не помню, что именно. Но понимаете, у него была хорошая работа. Ему и другим было что терять. А мы были не то что нищими – я жил с родителями, но ничего не зарабатывал.

– Страшно было на пустыре?

– Очень. Когда появились милиционеры – переодетые, разумеется, они же изображали рабочий класс...

– Озеленителей.

– Да-да, и бульдозер, на котором Рабин повис, был на самом деле поливальной машиной. Пустырь огромный, нас рассеяло, охватить это все взглядом было невозможно – каждый помнил свой маленький кусочек. Меня оттолкнули, я отскочил. Закинули в грузовик работы, Комар залез на грузовик, пытаясь что-то спасти, его отбросили. Потом все собрались у Глезера (Александр Глезер, один из организаторов Бульдозерной выставки. – «Ведомости»), и стало действительно страшно, потому что дом окружили черные «Волги». Оскара-то забрали сразу, но мы были уверены, что и нас заберут. Глезер, бесстрашный человек, говорит: «Все, звоню в американское посольство!» Нас в итоге не забрали, потому что никто нас не знал. Назавтра или через день Оскара выпустили. Я помню: он пришел и луч упал на его лысый череп – казалось, что из лысины идет свет. Он сказал: «Через две недели мы выходим на то же самое место».

– Что было дальше?

– Начались переговоры, кто-то сказал: нет, давайте на другом месте. Но мы уже попали на первую полосу The New York Times. И не было в мире газеты, не написавшей о Бульдозерной выставке. Разумеется, писали не как о художественном явлении. И никто из тех, кто выставлялся там, не сделал в итоге настоящей карьеры на Западе. Кроме нас.

Жизнь без марксизма

– Вы уехали из СССР в 1978 г. сначала в Израиль и там устроили перформанс «Кровь христианских младенцев». Расскажите о нем.

– Мы пытались делать мацу с добавлением крови – разумеется, нашей. И объявили, что подмешиваем кровь христианских младенцев. Но лучшая наша работа, созданная в Израиле, – это, конечно, «Раскопки на Крите» (полное название «Раскопки на Крите. Около 30 000–10 000 лет до н. э.» (1978). – «Ведомости»), в ходе которых мы «нашли» скелет человека с головой быка.

– Минотавр.

– Да, мы открыли Минотавра. Но главное – мы открыли идеальные человеческие фигуры: Homo Cubus, Homo Thetrahedron и Homo Octahedron, которые были сделаны из настоящих человеческих костей.

– Где вы достали кости?

– Кости заказал в Индии мой двоюродный брат Алик Гольдфарб, известный диссидент и биолог по профессии. Какие-то газеты написали о сенсационной находке, и читатели поверили, хотя везде было сказано, что это художественный проект.

– В 1978 г. вы попали в Америку...

– И там я понял, какое значение имел весь этот коммунизм и марксизм в мировой истории XX в. Не было среди выдающихся людей литературы и искусства никого, кто бы не воспринял левые идеи. И это был действительно единственный случай, когда Россия стала частью западного мира, светочем. Я не шучу – влияние марксизма, ленинизма на всю западную интеллигенцию, на всех, кто писал и рисовал, было огромно!

– Всем, кто умел думать, леволиберальная идея освещала путь?

– Конечно. А с развалом Советского Союза, когда пала марксистско-ленинская идеология, начался кризис – и продолжается он до сих пор! Говорят: вот, Шостаковича затирали. Затирали, но мы его знали и он писал! Тот же Тарковский – его фильмы финансировались государством. А что теперь?

– Теперь – активная культурная жизнь. Вы часто приезжаете в Москву и, возможно, наблюдаете ее.

– Художественная жизнь в Москве какая-то маленькая. Надо делать выставки в огромных пространствах, в торговых центрах, как это происходит сейчас в Китае и Японии. Они могут позволить себе дать большое помещение. И публика привыкнет. Все равно там какие-то оформители работают, но это не так эффективно.

Другое дело, что в отличие от Нью-Йорка культуру в Москве можно охватить. Как и в Европе, кстати. В Нью-Йорке все рассыпалось – там тысячи галерей и много хороших, но увидеть все невозможно. Выходит столько книг, что даже узнать обо всех нельзя.

– Похоже, на это есть спрос.

– Наверное, но спрос подогревается искусственно. Потому что я не понимаю, какой может быть спрос на искусство. Кому это нужно, для чего? Огромный избыток денег люди тратят на искусство, потому что надо их истратить.

– Может быть, американцам нужно столько галерей? Люди выросли на искусстве – в Америке превосходные музеи, их много.

– У меня это вызывает ассоциации со Средними веками, когда люди массово уходили в монастыри замаливать грехи. Это был своего рода эскапизм. Что в конечном итоге привело к экономическим проблемам, потому что люди перестали что-то полезное производить – они только поклонялись богу. То же, мне кажется, происходит с искусством. Вы себе не представляете, сколько искусства производится на земле!

– Как и всего остального.

– Остальное хоть как-то потребляется. А 99% производимого сегодня искусства никогда не увидит свет. Все это хранится у художников, в гигантских запасниках музеев... Наши работы есть во многих главных музеях мира, но где они? В каких-то загадочных хранилищах.

– В постоянных экспозициях их не найти?

– Сегодня уже почти нигде, экспозиции меняются, чтобы хоть как-то привлечь посетителей.

– Тогда у вас есть шанс.

– У нас да, мы известные художники. Но подавляющее большинство художников менее известны, и у них нет шанса.

– Почему вы разошлись с Комаром?

– Это сложный вопрос. Но сколько можно быть вместе? В искусстве, особенно в музыке – я имею в виду современную музыку, – все пары развалились. Идея совместной работы исчерпала себя.

– Несколько лет назад вы сделали серию портретов рэперов. Почему вдруг рэп?

– Мой сын работал на рэперов – делал для них видеоклипы, я их знал. Потом, года через три, я сделал серию портретов католических священников, среди которых были и чиновники Ватикана. Год жил в Риме. Хотел показать, что такое современный мир, о котором все говорят, но мало кто задумывается о том, что это. Священники, сидящие в своем облачении, – это тоже современный модернистский мир. Католическая церковь до сих пор очень влиятельна.

– Они вам позировали?

– Да, и с некоторыми мы очень подружились. Всего было несколько десятков работ, среди них портрет кардинала. Я помню, как он выходил из машины – при полных регалиях, с белым передником.

– Вы выставляли эту серию?

– Да, в Англии. В Америке нет – там всего боятся. Чуть что – возникают ассоциации с педофилией, изнасилованиями... Очень заидеологизированная страна.

Пока никто не прокомментировал этот материал. Вы можете стать первым и начать дискуссию.
Комментировать
Читать ещё
Preloader more