Статья опубликована в № 4814 от 17.05.2019 под заголовком: Павел Каплевич: То, что мы делаем, – больше, чем опера

Павел Каплевич: «То, что мы делаем, – больше, чем опера»

Известный театральный художник и продюсер – о государственном и частном финансировании театра и полиформе как будущем искусства

Павел Каплевич реализовал себя во множестве амплуа. Его карьера художника-постановщика началась с работы над спектаклем «Серсо» Анатолия Васильева, ставшим одним из ключевых театральных событий 1980-х гг. Позже он сотрудничал почти со всеми режиссерами, кто так или иначе является лицом современного российского театра и кино. Сотрудничал как полноправный участник: Каплевич – экспериментатор, новатор и вообще человек большой энергии и фантазии – никогда не боялся новых образов и нестандартных ходов. Например, с Ниной Чусовой они сделали один из первых российских оригинальных мюзиклов – «Екатерину Великую» (за которую Каплевич получил «Золотую маску» как лучший художник по костюмам), а с Александром Сокуровым – киноэксперимент «Русский ковчег», уникальный фильм, снятый в Эрмитаже одним дублем.

Утвердившись как один из главных российских художников театра и кино, в 2001 г. он начинает заниматься продюсированием в драматическом театре и опере. Первым продюсерским опытом стал спектакль Андрея Жолдака «Опыт освоения пьесы «Чайка» системой Станиславского». За ним последовали еще одна постановка Жолдака – «Федра. Золотой колос» и «Имаго» Нины Чусовой, из недавних премьер, спродюсированных Каплевичем, можно отметить «Птицу Феникс» Игоря Миркурбанова.

В 2010 г. Каплевич создал собственную технологию «пророщенной» ткани, позволяющую имитировать любую фактуру. Сейчас он занят созданием опер, точнее, постановок в синтетическом жанре, который называет «полиформа». Первой полиформой стал «Щелкунчик» в «Новой опере». Позже появились «Чаадский» в «Геликон-опере» и «Щелкунчик в Зарядье». Уже закончены премьеры этого года – полиформы «Кармен», «Рабочий и колхозница», «Анна Каренина». «Я вообще такой человек – у меня всегда много всего в работе», – не скрывает Каплевич. В жизни он такой же человек-оркестр: сразу располагает к себе, быстро переходит на ты, отвечает образно и свободно, отчего интервью иногда напоминает перформанс.

Павел Каплевич
художник и продюсер театра и кино
  • Родился  в 1959 г. в Туапсе. Окончил Школу-студию МХАТ
  • 1985
    дебютирует как художник по костюмам в спектакле «Серсо»
  • 1988
    начинает работать с Владимиром Мирзоевым, с которым создал более 15 спектаклей
  • 1999
    работает со многими театральными и кинорежиссерами, в том числе с Галиной Волчек, Петром Фоменко, Олегом Меньшиковым, Павлом Лунгиным, Рустамом Хамдамовым, Александром Сокуровым
  • 2001
    дебютирует как продюсер со спектаклями «Чайка» и «Федра» Андрея Жолдака
  • 2007
    художник-постановщик оперы «Борис Годунов» в Большом театре
  • 2017
    в московском театре «Геликон-опера» выходит опера «Чаадский». В Третьяковской галерее проходит выставка «ПроЯвление»
  • 2019
    выходит опера «Щелкунчик в Зарядье»

Каплевич все чаще называет себя продюсером, а не художником, хотя признает, что сделать из театральных постановок успешный бизнес не так просто, как придумать идею спектакля. «Из минуса в минус выходим», – полушутя отвечает Каплевич на вопрос о прибыльности своих проектов.

– Самые заметные ваши театральные проекты недавнего времени – оперы. И на 2019-й намечены премьеры еще двух. Почему именно опера?

– Даже не две, а три или четыре оперы. Готовить будем четыре, скорее всего три покажем в этом году, четвертую – в следующем.

У меня опыт большой, я что только не делал. Много занимался драматическим театром, но в какой-то момент завязал с ним. По простой причине – из-за друзей: много работал с друзьями, но стали меняться условия. Я же из художников, из артистической среды, а начал больше заниматься маркетингом и продюсированием, не все смогли смириться с тем, что мне, по сути, нужно ими командовать, и начали бунтовать. Карабас, Мальвина и Буратино, только не сразу разберешь, кто есть кто. И с драматическим театром я расквитался.

То, что мы сейчас делаем, – это больше, чем опера. Я придумал для определения жанра, в котором мы работаем, новое слово: «полиформ» или «полиформа». Это что значит. Полифо – полифония, и форма – многообразие форм, звуковых и изобразительных. Потому что все, что мы делаем, – это не только опера. Не «мультижанр» – противное слово, как «мультики», – а полиформа. Буду его сейчас продвигать.

Так вот, после драмы я почти случайно сделал оперу «Щелкунчик» (в «Новой опере»). Мы тогда придумали, как из балета сделать оперу. Это был наш первый опыт, на котором мы набили руку, ухо, связи. Поняли, как вообще все это делается, с кем надо работать, какие есть аранжировщики, композиторы, поэты, эксперты. Над оперой работает огромный коллектив, практически состав кинокартины.

Повод для нашего разговора – это полиформа «Кармен», премьера которой будет на фестивале «Черешневый лес». Что это? Драма, опера, балет – ты не понимаешь, что там главное, что производное. Есть произведение Мериме, есть произведение Бизе. Есть поэт Михаил Чевега, который написал для нашей постановки потрясающие тексты. Есть композитор Алексей Сюмак, который внедряется в Бизе, но не просто как аранжировщик, а, так скажем, как превращатель. Не формальный, когда берется инструмент, на котором он это перераскладывает, а больше: он придумывает инструменты, пересочиняет звучание. Хозе играет наш великий артист Александр Балуев. Я пересмотрел сериал с ним про Петра Первого и просто поражался, насколько феноменально он играет. Это близко не оценено так, как должно быть, как он заслуживает.

Можно сказать, что с Балуева все и началось: он посмотрел «Щелкунчика в Зарядье» и после спектакля подошел ко мне с круглыми глазами, сказал, что хочет поработать в таком жанре. Он был абсолютно потрясен нашей певицей Кариной Хэрунс, она пела в «Щелкунчике в Зарядье» Восточную куклу. Я подумал, как здорово было бы их соединить. А у меня как раз были зафрахтованы дни в «Зарядье». Есть Хозе, есть Кармен, так что все сразу и решилось.

И мы имеем возможность встретиться с великим артистом. Балуев совершенно влюбился в роль Хозе, в текст. Карина феноменальная, между прочим, она 10 июня едет на конкурс BBC «Лучшие голоса мира», ее выбрали в числе 20 финалистов, и в июне она может стать лучшим голосом мира.

– То есть проблемы кадров нет? Жанр же относительно новый, нужны люди с новыми навыками. Например, тот же Федор Бондарчук в одном из интервью говорил, что сложно работать: даже если есть голливудский бюджет, то нет людей, которые могут работать на голливудском уровне.

– Это он просто жалуется. Есть люди, я сам ему людей находил, в свое время я работал на фильме «Обитаемый остров» кастинг-директором. Всех нашел.

– Он, скорее, имел в виду не отсутствие актеров и новых лиц, а многих из тех, кто за кадром, – технических специалистов, сценаристов и т. п.

– Это неправда, найти можно всех. Если уж такой разговор, что у тебя голливудский бюджет, то можно и из Голливуда привезти. Но и у нас есть прекрасные специалисты, просто нужно уметь собрать команду.

– Но это кино, а в театральной среде, и особенно в опере, хватает специалистов (от артистов до авторов либретто и продюсеров), способных работать на достойном уровне? Например, есть мнение, что почти нет современных либреттистов, которые могут написать хорошее либретто, – отсюда ошибки многих современных опер, в которых попросту слишком много слов и оттого они не звучат с музыкой – слов больше, чем звуков.

– Это тоже неправда. Наша новая опера «Рабочий и колхозница» в шорт-листе премии драматургии, [автор либретто] Миша Чевега, я считаю, гений. Он мне две оперы уже сделал – «Кармен» и «Рабочего и колхозницу», еще Сюмаку параллельно пишет. Так что есть хорошие либреттисты. Просто сегодня либретто делается не как в операх Чайковского или Римского-Корсакова, а по-другому. Согласен, что сложно написать хорошее либретто, но это всегда было так. В «Чаадском» Саша Маноцков прекрасно все сделал. А для «Анны Карениной» они с Демьяном Кудрявцевым на музыку Гаврилина сделали либретто – переложили Льва Толстого на стихи.

– Дело даже не в собственно литературном качестве текстов либретто, а в том, что в опере и так много средств выразительности – музыка, свет, движения артистов...

– А почему стихи не могут быть? Тоже один из инструментов. Разве мешали тексты в «Щелкунчике в Зарядье»?

– Честно? Мешали. Часть можно было и сократить.

– Не согласен. Мне незнакомые люди напевали тексты из нашего «Щелкунчика», говорили, что они им в душу запали. Там очень хорошие тексты; те, кто пишет, что плохие, просто завидуют, потому что сами так не умеют. И не много там текста. Одну арию, которая мне очень нравилась, Филипп Чижевский с Ниной Чусовой убедили убрать, и мы ее превратили в русскую, где петушки танцуют с чашками. А ария «Вечно живи, любовь»? Это же классика. Я считаю, Демьян [Кудрявцев] очень талантливый поэт, разный, особенный. И Миша Чевега не менее особенный. Они соперничают, но они у меня оба любимцы.

– Демьян Кудрявцев не просто поэт, но и член совета директоров издателя «Ведомостей», журналов Harvard Business Review, National Geographic и проч. Кто кому платит: вы, продюсер, платите поэту Кудрявцеву, чтобы он написал стихи для вашего спектакля, или бизнесмен Кудрявцев платит вам, чтобы вы поставили спектакль на его стихи?

– Сейчас это чистое творчество, но надеюсь, что мы начнем и деньги зарабатывать.

Театральный мир

– Что делает театр современным?

– Я скажу так: нельзя бороться за то, чтобы быть актуальным.

20 лет назад, когда я начинал и плотно работал с Мирзоевым, наши спектакли были как сегодня все Богомоловы, Серебренниковы, Бутусовы, вместе взятые. Их же не было никого, а в театре только открылись возможности о чем-то разговаривать, и мы были главными на этом поле. У нас было по пять, по шесть премьер в год. Потом это время прошло, не буду же я сейчас догонять ребят. С Серебренниковым мы договорились, что вместе не работаем. Мы попробовали и решили, что нам лучше не работать вместе. С Митей Черняковым тоже не получается.

Фестиваль-полиформа
Фестиваль-полиформа

Премьера полиформы «Кармен» станет частью фестиваля искусств «Черешневый лес», который проходит с 2001 г. За эти годы фестиваль вырос из относительно камерного проекта в глобальное явление, которое объединяет театральные премьеры, музыкальные выступления, выставки и издательские проекты. «Черешневый лес» – 2019 открылся фестивалем современного искусства «ГУМ-Red-Line». Его центральная выставка «Одна семья» объединила самых известных российских художников нашего времени, 15 павильонов с работами которых представлены на первой линии ГУМа, а также на третьем этаже, где открылась галерея «ГУМ-Red-Line». Вторая крупная выставка «Черешневого леса» – Эдвард Мунк в Третьяковской галерее. Предыдущие выставки Мунка проходили в России в 1960 и 1977 гг. в ГМИИ им. Пушкина и в 1982 г. в Эрмитаже, а сейчас удалось собрать 120 работ – больше, чем на других международных недавних выставках художника. Театральная программа, помимо «Кармен», включит премьеры «Пер Гюнта» в Театре им. Е. Б. Вахтангова, «Моей прекрасной леди» в Театре Олега Табакова, «Дяди Вани» в Театре наций, «Отелло» в Театре Станиславского и Немировича-Данченко и «Эффекта Пигмалиона» в Большом театре. 29 июля проведут ежегодный музыкальный фестиваль Bosco Fresh Fest, который в этом году пройдет во Дворце пионеров на Воробьевых горах. Его полную программу обычно публикуют ближе к дате, пока объявлено, что с новым альбомом Assume Form в Москву приедет певец Джеймс Блейк, а также Рошин Мерфи, которая раньше была вокалисткой группы Moloko.

Мне интересно то, чем я занимаюсь, а модно это или нет, меня не парит. Например, Алла Сергеевна Демидова захотела – сама захотела, мы дружим, очень тепло друг к другу относимся, но я не приглашал специально – прийти на «Щелкунчика в Зарядье». И по окончании говорит: у меня вопрос к жанру. Я отвечаю: Алла Сергеевна, нас посмотрело около 40 000 человек, от трех лет до ста лет. Как можно определить жанр, если в зале сидят люди трех лет и ста лет? Жанр – полиформа. Мы пришли к юным зрителям с серьезным искусством, серьезный художник делал костюмы, поэзия, которую поют серьезные певцы, музыка Чайковского. Это балет и в то же время цирк, и шоу, и само пространство «Зарядья» – все это важные элементы шоу.

Я стараюсь перфекционным способом делать что-то особенное, все компоненты держать на определенной высоте. Не уходить в тусовку, а идти своим путем, если удается.

– На слуху именно у широкой публики сейчас только Кирилл Серебренников, но он же не один?

– За Кириллом еще куча людей стоит. Еще и в силу жизненной ситуации, в которую Кирилл попал, так получилось, что он правда стал особенным, трудно кого-то поставить с ним на одно поле. Если раньше были Богомолов, Серебренников, Бутусов и многие другие, то сейчас Серебренников, а потом все остальные. Но у нас, как только ты серьезным чем-то занимаешься, сразу тебя истребляют.

– Кто? Свои?

– Не только, но и свои тоже.

– Театр должен быть социально активным и высказываться на острые политические темы?

– Каждый художник сам для себя выбирает. Есть те, кто с социумом дружит, социальные проблемы для них не абстрактные, а очень конкретные, они их подпитывают как художников. Есть другие, которым это по барабану, – как мне, например. Но я же работаю в команде, поэтому, если для людей, которые со мной работают, важно что-то сказать, я не буду говорить: убери это. Если я пригласил человека, я ему дам возможность высказываться так, как он того хочет. Я не буду прессовать и цензурировать.

– Просто создается впечатление, что сейчас это обязательно – быть социально активным. На вас из-за этого не давят?

– Нет, не давят. Хотя «Чаадский» не идет больше. Что странно: с операми же вообще другая система взаимоотношений, в драме конфликт интересов гораздо более проявлен. Это, кстати, еще один момент, почему я занимаюсь оперой. Вокальное и стихотворное гораздо легче по-разному трактовать, чем прямые высказывания в драматическом театре. Плюс половину текста никто не понимает – мало ли, о чем они там поют, может, что-то услышал, а может, показалось. И из-за этого опера всегда легче проходила и жила. И еще музыка сама по себе как примиритель.

– О последних театральных назначениях что думаете?

– Женовач во МХАТе и Бояков вместо Дорониной? Это очень разные истории, хотя все предполагают, что они звенья одной цепи.

Что я думаю? Я в эти игры не играю. Для меня они ничего не значат. Мое поле – друзья-бизнесмены, которые включаются в мои истории и помогают. Конечно, не совсем безвозмездно, потому что очень меня любят. Я стараюсь все отработать. Например, в свое время делать «Щелкунчика» в «Новой опере» нам помогал «Норильский никель». А потом я делал для «Интерроса» 25-летие. Сейчас им 30 лет, и мы ведем переговоры по поводу того, чтобы сделать к этому премьеру полиформы «Анна Каренина». Таким же способом я сейчас готовлю к премьере оперу «Рабочий и колхозница» с ВТБ.

Неприбыльное дело

– Получается, «Интеррос» и ВТБ становятся спонсорами премьер, а потом вы играете спектакль для широкой публики и уже на этом зарабатываете?

– Мы не живем на каком-то деловом уровне, как вам может показаться. Я приглашаю прекрасную команду, придумываю историю, набираю людей и даю им возможность создать классный проект. Все рождается буквально в процессе, а я оцениваю успешность проекта по реакции зрителя и после этого решаю, что с проектом делать дальше.

– Театр – прибыльное дело?

– Прибыльное (смеется), если бы: из минуса в минус выходим. К счастью, у меня есть личные параллельные проекты, которые дают возможность экспериментировать. Может быть, в этом году «Щелкунчик в Зарядье» отобьется, но «Щелкунчик» – особая история. Все в Москве считают, что я в шоколаде: без аренды живу, у меня все хорошо, мне покровительствуют сильные мира сего. Такие слухи ходят, я их даже не пытаюсь развеивать. Тем не менее мы за все платим, и это дорогостоящая история, сколько бы мы ни собрали денег, сам ноль этого спектакля очень высокий. 130 костюмов Андрея Бартенева, недешевый персонал, певцы-солисты, которых мы же стараемся брать по самому верху.

Теперь про «Кармен». Василий Ладюк, наш певец, он в Москве на сегодняшний день – первый, лучший баритон. Екатерина Шипулина (она танцует Кармен), Александр Балуев – это все первачи. К сожалению, у нас очень быстро звездами становятся. Год-два человек работает, и он уже звезда, и я уже не могу его в большой проект взять, потому что он уже для себя держит такую финансовую планку, что я не укладываюсь в бюджет.

Что касается заработков: если бы для меня это было самое главное, то я бы совершенно по-другому строил систему: два стула, два артиста, две звезды и все, мы бы жили припеваючи. Такой проект я могу собрать за две секунды. Но надеюсь, что я так никогда работать не буду. Пока меня поддерживают дорогие и любимые люди: с «Кармен» мне помогает Михаил Куснирович, мой товарищ, «Интеррос» и ВТБ – на других проектах.

– Так какой бюджет у «Щелкунчика», «Кармен» и «Рабочего и колхозницы»? Сколько вкладываете вы и сколько ваши спонсоры – в частности, Куснирович, ВТБ, «Интеррос»? И они именно спонсоры или сопродюсеры, т. е., если проект зарабатывает, они претендуют на часть прибыли?

– О чем вы говорите, какие спонсоры, какие сопродюсеры, мы вообще в таких категориях не общаемся. Есть проекты, есть творчество, есть мои друзья, которые помогают. А обсуждение бюджетов давайте оставим моей продюсерской команде, которая занимается организацией этих процессов.

– Как строится работа с государственными театрами?

– С «Зарядьем» мы работаем просто как с площадкой, платим аренду. Другое дело, что это дружественная ситуация, потому что концертному залу тоже выгодно, чтобы у них на сцене был качественный продукт. Поэтому они стараются выделять нам какие-то дни для репетиций, идут навстречу, и мы им за это очень благодарны. Кроме того, с Ольгой Жуковой, директором «Зарядья», меня связывают давние дружеские отношения, мы много раньше работали вместе. Вообще, мы благодарны, что такая площадка появилась, мы ее полюбили, хотя она совсем не простая.

– А с другими театрами?

– На сегодняшний день я с другими театрами и государственным финансированием не работаю.

– Продолжая разговор о государственных деньгах. После дела «Седьмой студии» многие стали говорить, что с ними вообще лучше не иметь дела.

– Я всегда это знал. С государственными деньгами надо так работать, чтобы они к тебе [лично] не приходили, я всегда очень аккуратно это делал. Мимо себя пропускал их, что ли. Больше того, было много заходов, чтобы я пошел работать в госструктуры, руководил театрами или стал чиновником по искусству. Но я давным-давно решил для себя, что не пойду: не хочу ни от кого зависеть, я завишу только сам от себя, от своего темперамента и энтузиазма и от моих друзей.

– Я понимаю и принимаю эту позицию, но она всегда оставляет вопрос: такие, как вы, не хотят идти в госструктуры, поэтому туда идут другие – те, кого там, может, и быть не должно. И что мы, российский народ, получаем от этого?

– Я для вас работаю, пытаюсь делать то, что могу. Я за всю страну отвечать не могу, я отвечаю за свое. Как говорил [Аркадий] Райкин: «Я пришиваю пуговицы. К пуговицам вопросы есть?» Вот я пришиваю пуговицы, а кто там что кроит, мне не интересно. Я на своей территории абсолютно ответственен, и это очень большая и тяжелая территория. Не скажу, что мне от этого легче, например, у меня нет своего пространства – мы с вами сидим у меня в квартире, а не в театре. Но зато у меня есть возможность иметь такую квартиру – двухэтажную.

– Но тем не менее. Вы работаете именно в этой стране, именно с такими законами. Все происходящее не навевает пессимистических мыслей, руки не опускаются?

– Честно скажу, я за пуговицы. За свою семью, за своих друзей я отвечаю, а обо всех думать... Я не могу отвечать за то, что происходит в стране. Мне хватает проблем моего друга, который почти два года находился под домашним арестом, а сейчас под подпиской о невыезде. В свое время он мне говорил, что мне тоже надо взять театр. Как хорошо, что я этого не сделал тогда.

– Минкульт недавно выпустил заявление, где признал, что схема финансирования театров слишком запутанная, надо ее упрощать. Какой ее нужно сделать по уму?

– Я знаю, как это сделать, но сейчас работает машина. Любой госаппарат – машина, которую как завели, так она и идет. Чтобы ее с этих коньков сбить, надо сделать новую машину, а от старой отказаться. Но от этой же не будут отказываться, все равно люди будут держаться за свои места, свои наработки, активы, связи и проч.

Работа как полиформа

– Еще про полиформу вопрос. У вас же не только в театре полиформа, «ПроЯвление» в Третьяковской галерее тоже объединило несколько жанров. Будущее искусства в смешении жанров?

– Я не знаю, будущее ли это искусства, но мне все это нравится. Я считаю, что это очень эффективная вещь. И я вообще такой человек – у меня всегда много всего в работе. То, о чем я вам рассказал, это только верхушка айсберга. Уже написана опера о Юсуповых, автор текстов – Миша Чевега, сейчас идет поиск автора музыки. Есть истории об арапе Петра Великого и 10-й главе «Евгения Онегина». Из них может родиться двухактная опера «Ай да Пушкин». Думаем над идеей оперы про русский балет, где персонажами были бы Дягилев, Нижинский, Павлова, Карсавина, Фокин, но чтобы они не танцевали, а пели.

Если вернуться к «ПроЯвлению», то сейчас мы думаем, как показать его по всей России. Есть много вариантов и предложений. Также сейчас год 500-летия смерти Леонардо да Винчи, а у нас есть проект «Тайна предательства» по материалам «Тайной вечери» Леонардо. О жизни этой работы я тоже думаю.

– И когда зрители ее увидят?

– Я хочу все сделать в спокойном режиме. Работа сделана, она будет ждать своего часа.

Пока никто не прокомментировал этот материал. Вы можете стать первым и начать дискуссию.
Комментировать
Читать ещё
Preloader more