Иная и прежняя
Татьяна Толстая пишет всегда про одно и то же - про язык. Ее первый роман, которого ждали чуть не 10 лет (она начала его в середине 80-х), по стилистике разительно отличается от ее рассказов; но главный герой - все тот же. Разумеется, это очень хороший текст. Разумеется, он просто обязан получить все возможные премии. Разумеется, он в первые же три дня занял верхние места в рейтинге продаж. Итак, фантастические приключения русского языка в романе "Кысь". Рынок гудит: орут торговцы грибышами, хвощами, отовсюду несут ржавь и слепцы поют-наяривают веселое, народное - "два двенадцать восемьдесят пять ноль бэ". Ни о Б, ни о Г, однако, никакого они представления не имеют: все какое ни есть искусство - от Федора Кузьмича, слава ему, а что другое - все народное, без авторства. Футуристический эпос ТТ, озаглавленный "Кысь", открывается панорамными планами: бывшая Москва, а ныне Федор-Кузьмичск, 200 лет спустя после Взрыва, уничтожившего всю цивилизацию, все накопленное культурой. Рассказчик - юноша Бенедикт, родившийся уже после Взрыва. Мало того, что нет той Москвы, нет Англии, нет музеев и компьютеров, - нет уж того языка: язык мутировал. Вместо нормального литературного языка что-то дремучее доломоносовское, не то из сказок Афанасьева, не то из каких-то лубков. Язык этот не совсем даже и понятен читателю, в нем присутствуют какие-то неологизмы, означающие предметы и понятия, появившиеся после Взрыва: древяница, слеповран, червыри, грибыши, огнецы, хвощи, ржавь. Самое ценное, эквивалент всего - мышь: мышей едят, из мышиного сала делают свечки, мышь - друг человека. Мрак, азиатчина, регресс и киндзадза - Темные, словом, времена, неолит.
К концу первой трети этой антиутопии читатель, однако ж, осваивается в этом диком пространстве, он уже понимает, на сколько мышей можно обменять связку червырей, знает, где растет самая лучшая ржавь, как собирать огнецы, чтоб не потухли, и когда портки снимать да шутки шутить. Все эти хвощи и огнецы, заметим, - удачнейшие находки ТТ, которые непременно должны войти в нынешний язык: в отличие от всяких горе-фантастов, которые механически заимствуют из западных языков разные слова (типа "бластер"), ТТ просто заполнила не задействованные ранее словообразовательные ячейки в автохтонном языке ("клель" звучит очень по-русски, и представляется сразу мутант, выросший из клена и ели).
Но трудно, трудно привыкнуть к этой нелепой - непропеченной как бы - прозе, к ее языку. Весь ужас катастрофы - в потере литературного языка, который вырабатывался столетиями. Никаких ужасов в духе Рона Хаббарда ТТ, к счастью, не рисует: ну разве что у всех обитателей Федор-Кузьмичска какие-то "последствия" - у кого голова гребешками обсыпана, у кого ног многовато; самое интересное последствие - у Прежних, тех, кто родился до взрыва, - они не старятся и не умирают от возраста. Им и окультуривать заново этот дивный новый мир. Главная характеристика посткатастрофичного языка - в нем отсутствуют абстрактные существительные и совсем нет многозначности. Все - мышь да огнецы, все сводится к довольно небольшому количеству понятных предметов. Чудовищное сужение и буквализация: вся культура, которая оседала в языке столетиями, куда-то улетучилась. Прежние, довзрывные, тексты либо непонятны вовсе, либо воспринимаются новыми читателями так, как читал бы их гоголевский Петрушка - набор буковок. Комизм в этом невероятно смешном романе возникает оттого, что Бенедикт понимает только буквальные значения - а поскольку читать он любит, то в его поле зрения попадают тексты и посложнее, чем "Репка". В темной среде однозначности прежние тексты словно деревенеют; особенно бессмысленно выглядит символистская поэзия; тут не то что потаенные смыслы нивелируются - даже обычные слова и те мутируют: конь - это, видите ли, большая мышь. Бенедикт не понимает, что такое символ. Для него слова и вещи не нагружены культурой, они носители информации, которую можно почерпнуть здесь и теперь и которая обессмысливается при повторном употреблении как устаревшая. Бенедикт, в сущности, радикальный модернист, идеальный человек авангардизма. Татьяна же Толстая ко всему этому относится с огромным подозрением.
Структура романа - алфавит: каждая глава - буква. Таким образом, Бенедикт-Буратино как бы постигает азбуку жизни, мертвые буквы для него постепенно оживают, он учится воспринимать не только буквальное значение - но и многозначность. Все понимается буквально; вообще, буква в Темном Веке важнее смысла - поэтому с одинаковым интересом можно читать и Пушкина и "Плетення жинковых жакетов" - и то и то на "п", поэтому они родственны. Так же составляется библиотека: книги каталогизируются в духе Льва Рубинштейна - не по авторству или хронологии, а по ошметкам значения, по семам (цвет, действие и т. д.).
Бенедикт - раб буквы, буквальности, однозначности. Раб и жертва одновременно: он думал - Кысь где-то там, какое-то буквальное чудовище, а Кысь - понятие символическое, кысь - это и есть болезнь.
"Чаю духовного Ринисансу, ибо без такового любой плод технологической цивилизации обернется убийственным бумерангом, что, собственно, уже имело место", - говорит один из Прежних. Из романа ТТ выясняется, что духовность и прогресс - это не только социальные свободы, но и возможность полисемии. Интересно посмотреть, как Татьяна Никитична реагирует на Жириновского, у которого любимое слово - "однозначно". Женщина она, как известно, нрава крутого.