Сушеная вишня
Сколько бы ни ставили последнюю пьесу Чехова, как бы ее ни трактовали - развивая, оспаривая, повторяя предыдущие трактовки, - в ней есть две задачи, которые всегда приходится решать заново. Первая: как озвучить "звук лопнувшей струны" в середине второго и в конце четвертого действия. Вторая: как изобразить Вишневый сад, о котором мы знаем еще меньше, чем об эдемском. То есть известно буквально следующее: этот Сад (с заглавной, только с заглавной буквы) - прекраснейшее место в мире. Его можно увидеть из окон детской комнаты. Иногда чудится, что в нем гуляет покойная мама. Он обязательно будет уничтожен.
Если две вышеназванные задачи решаются каким-нибудь привычным манером, можно считать, что постановка вообще не состоялась. В спектакле Леонида Хейфеца, выпущенном на сцене Театра им. Моссовета, к счастью, обнаружены новые решения - в разной степени толковые, но действительно новые.
Что касается композитора Александра Чевского, то он, на мой вкус, несколько перестарался. Моссоветовские динамики в полагающихся по тексту местах издают нечто протяжное и очень сложное: чудится сразу и птичий крик, и удар шахтерской бадьи о дно забоя, и что-то вроде настройки камерного оркестра - словом, это звук не лопнувшей струны, а скорее сломавшегося синтезатора.
Художник Владимир Арефьев, напротив, придумал простую, внятную и довольно жестокую вещь. Никаких деревьев в цвету, никаких красот уходящей усадебной культуры. В детской комнате, которая после смерти мальчика Гриши естественным образом превратилась в дополнительную кладовку, расстелены рогожи, а на них - груды каких-то темных катышков. Сначала не понимаешь, к чему они, а потом - ну да, это же та самая сушеная вишня, которую, по словам Фирса, лакея-священнослужителя (Борис Иванов), раньше в Москву возами возили. Теперь она никому не нужна, да и сушить ее как следует никто не умеет. Способ забыли.
Вот вам ваш (наш) Сад. По виду - овечье дерьмо, да и только. В четвертом действии молодой лакей Яша (Виктор Гордеев) злобно и радостно пинает его ногой - по-своему он прав, скотина.
Леонид Хейфец поставил спектакль не о гибнущем - о погибшем Вишневом саде. Надеяться, тревожиться, просить о помощи уже поздно, и какая разница, что там впереди - лопахинские дачи, светлое будущее a la Петя Трофимов или нечто вовсе дикое, обозначенное во втором действии появлением жутковато-жуликоватого Прохожего. Будущего нет, да и настоящего тоже. Все это понимают, кроме Раневской (Ольга Остроумова), но с нее и спрашивать нечего, она только что вернулась из-за границы.
Остроумова играет свою роль в привычном регистре: с упором на женское начало. Для ее героини утрата Вишневого сада - это, главным образом, окончательный разрыв с собою прежней ("Моя жизнь, моя молодость, счастье мое, прощай!.."), невыносимый конец бабьего лета. Она блестяще, хотя и не без наигрыша солирует в третьем действии - в смятении чувств, в экстазе эгоизма, - и все-таки спектакль Хейфеца обязывает сосредоточить внимание на других персонажах. На аборигенах, на обитателях погибшего мира. Прежде всего на мужчинах - Гаеве и Епиходове. То есть на Евгении Стеблове и Александре Пашутине.
Актерский дар Стеблова - излучать обворожительную слабость. Его застенчивая улыбка, легкая сутулость, вяловатые жесты - все говорит об одном: перед нами существо милое, но никчемное. И, вдобавок, совершенно беззащитное: этакий двуногий одуванчик. В общем, блестящие данные для роли Гаева - трогательного болтуна и неисправимого идеалиста.
Гаевские тирады, включая самую знаменитую, про "многоуважаемый шкаф", Стеблов произносит не только серьезно, но и проникновенно: заслушаться можно. Все и заслушиваются, а потом всплескивают руками с досады: ну что же это такое! Сердятся причем не столько на Гаева, сколько на самих себя: опять этот краснобай нас загипнотизировал.
Насколько обаятелен в хейфецовском спектакле Гаев, настолько же антипатичен Епиходов. Александр Пашутин играет его так, как любит играть: твердо, умно, чуть суховато. И, самое главное, он даже не пытается сделать Епиходова комическим персонажем. Смешному человеку, особенно невезучему, многое прощается: Епиходов совсем не смешон. Он сердит на жизнь, очень агрессивен и все время ждет какого-нибудь подвоха. Постоянное нервное перенапряжение его озлобило - Епиходова даже пожалеть невозможно. Ему плохо везде, но хуже всего - здесь: Сад, даже мертвый, отторгает этого неумного и неприятного чужака. Когда Епиходов идет работать к Лопахину, нетрудно понять: это он делает не из корысти, а из мести.
Как все помнят, в финале чеховской пьесы стучат топоры, запираются двери и больной, всеми брошенный Фирс тщетно дергает дверную ручку. В спектакле Хейфеца топоры не стучат и все двери остаются настежь открытыми. Произнеся свое последнее: "Эх ты... недотепа! ", Фирс - Иванов достает из-за груды сушеных вишен веник и принимается подметать сцену. Заперто не заперто - какая разница. Идти все равно некуда.