В направлении Уильямса
Нынешний московский театральный сезон можно по праву считать открытием неизвестного Теннесси Уильямса. Уильямсовские "Записки Тригорина" идут в Театре Гоголя, готовится премьера "Кео-куок" в Театре им. Моссовета, а в Театре им. Маяковского прошла премьера спектакля "Не о соловьях".
И поздний, и ранний, и классический Уильямс то и дело возникает на отечественных подмостках как некий добрый "американский дядюшка" со своим привычным набором из стареющих леди, сомнительных жиголо, невыносимых провинциалов, со своей всегда впечатляющей суммой разнообразных страстей - денежных, семейных, супружеских, сексуальных, - которую по нынешним временам не так-то легко потратить. Некому, да и, в общем-то, не на что. Где найти сегодня актрису на Бланш Дюбуа? Есть ли в нашем театре неотразимый Вэл из "Орфей спускается в ад" или настоящая Принцесса Космонополис? По Уильямсу, как по грибоедовскому "Горю от ума", можно судить о состоянии труппы, о наличии или отсутствии героини, о классе режиссуры. Театр Маяковского со времен легендарного "Трамвая "Желание" со Светланой Немоляевой и "Кошки на раскаленной крыше" с Татьяной Дорониной считается экспертом по Уильямсу. Этих двух громких кассовых спектаклей-долгожителей оказалось вполне достаточно, чтобы вписать американца в почетный список постоянных авторов "Маяковки". Вот и нынешняя премьера "Не о соловьях" по ранней пьесе Уильямса - вполне закономерный выбор для театра, переживающего свои нелучшие времена. Любимый автор, есть хорошая роль для артистки, есть и злодей, и герой, и тюрьма, и самоубийство в финале... К тому же, говорят, эта пьеса, найденная в уильямсовских архивах не так давно, имела бешеный успех на Бродвее и в лондонском Вест-Энде. Если честно, в разговоры про бродвейские триумфы верится с трудом. Не потому, что их не было, а потому, что своими глазами время от времени вижу то, что триумфом именуется в нью-йоркских и лондонских газетах. Боюсь, что новый спектакль "Маяковки" может рассчитывать прежде всего на сочувственное отношение профессионалов, интересующихся наследием классика. Им должны быть интересны и первые подступы Уильямса к теме инфернальных сил зла, воплотившихся в образе тюрьмы и ее босса Валена, и пока еще очень эскизный портрет будущих "бунтарей без причины" в роли заключенного стукача Джима-Канарейки, и предшественница всех уильямсовских "сломанных лилий", нежных барышень, испугавшихся грубой жизни, - Ева Крейн. Но обычному зрителю, не отягощенному особым пристрастием к драматургии Уильямса, знать этого ничего не полагается. Потому что он, зритель, заслуживает не театроведческих штудий, а счастья, восторга и всяческого упоения. Ничего этого в спектакле "Маяковки" нет. А есть тюрьма, вся из решеток и сеток, периодически оживляемая видением прогулочных корабликов, разукрашенных разноцветными лампочками (художница Мария Рыбасова), есть синие робы заключенных, скучающих на своих нарах, есть внушительной комплекции тюремщики, устрашающе гремящие засовами и ключами. На этом, в общем, не слишком радостном фоне - три героя, двое мужчин и девушка.
Девушка пришла наниматься в тюрьму секретаршей. Чего ее сюда занесло? Непонятно. Говорит, что безработица. Но ей почему-то не очень веришь. Барышня справная, рыжая, румяная. Могла бы найти контору и почище. Но, выходит, тянет ее сюда, в этот приют скорби и страданий. Первым на ее пути возникает некий странный молодой человек в растянутом свитере. Оказывается, он из местных, в смысле заключенных, но отрабатывает последние дни перед освобождением штатным стукачом. Потом появляется начальник тюрьмы, отвратительный усач с жирным голосом, который, естественно, на девицу сразу положил глаз. Дальше все развивается в лучших традициях передовой зарубежной драматургии, которую у нас особенно почитали во времена борьбы "двух идеологий": заключенные восстают из-за плохого питания (братский американский привет эйзенштейновскому "Броненосцу "Потемкину"), за что их всех долго бьют, а потом медленно изжаривают в карцере-душегубке; девица влюбляется в молодого, но достается усатому, молодой выбрасывается из окна - единственного в тюрьме, на котором не было решетки (а это уже Уильямс чистой воды). Татьяна Ахрамкова не из тех режиссеров, кто будет навязывать зрителю свои вымученные концепции. Сработала честно и добросовестно, как настоящий профессионал. Развела мизансцены, сочинила метафору несбывшейся жизни в виде все тех же плывущих корабликов, заполнила лирические паузы классическими мелодиями. Кроме звездного имени автора на афише у нее в запасе были еще два козыря - актеры на роли Евы и Джима. Говорю "были", потому что Амалия Мордвинова, сыграв премьеру, из спектакля выбыла - она ждет ребенка. Но Ева Крейн у нее получилась. Мордвинова играет то, что играла всегда, - рыжее дитя греха, неопытную и порочную провинциалку, оказавшуюся в сугубо мужской компании, которой она вполне по-хозяйски распоряжается, сразу поставив всех на свои места. Милая, немного спотыкающаяся манера говорить, абсолютная, граничащая с веселым бесстыдством естественность и великолепные рыжие кудри сделали Мордвинову звездой спектакля, заставляя мысленно примеривать на нее другой уильямсовский репертуар. Думаю, что она могла бы быть замечательной Мэгги в "Кошке на раскаленной крыше", став достойной преемницей Татьяны Дорониной в этой роли.
Анатолий Лобоцкий в роли Джима значителен, серьезен и как-то душевно хрупок. В его облике, голосе, пластике чувствуется то экзистенциальное одиночество, которое объединяет всех уильямсовских героев. Интуитивно актер угадал главное, что есть в пьесах американца и что сам драматург называл "великой скорбью, которая следует за мной как тень, и это тяжкая тень - слишком тяжелая, чтобы таскать ее за собой ночью и днем". Наверное, в каком-то смысле "Не о соловьях" следует рассматривать как первое после долгой паузы приближение к американскому классику, как отважную попытку на непривычном и трудном материале юношеской пьесы подыскать новые ключи к его драматургии, как прорыв к другому Уильямсу и... другому Театру Маяковского.