Покаяние без откровения
Изменив финал: вместо документальных кадров захоронения царской семьи поставив кадры собора, принявшего решения о канонизации, - Глеб Панфилов спустя полгода после фактической премьеры фильма на ММКФ выпустил своих "Романовых" на экран.
Мы сейчас так много о них знаем, что, кажется, ничего нового нам уже никто рассказать не сможет. Сохранились их письма из ссылки, дневники, мемуары их близких и даже посмертные записки их убийц. Все это давно пронумеровано, многажды прокомментировано и подшито к главному Делу российской истории об убиении Венценосных Великомучеников Государя Императора Николая Александровича, Государыни Императрицы Александры, их детей и домочадцев.
Сколько лет прошло, а мы все не знаем, как к этому делу подступиться. Каким образом о нем следует рассказывать? В жанре леденящего душу триллера с подробностями кровавого расстрела, с зашитыми в женские лифчики бриллиантами, с обезображенными трупами, зарытыми у большой дороги? Или в жанре психологической драмы, где несчастный царь и царица становятся заложниками собственной любви и болезни их единственного сына, наследника престола? А может, лучше подойдет исторический эпос? Тут тебе и грандиозная массовка, и богатые интерьеры дворцов, и роскошная сибирская природа - все так просится на широкий экран, так и жаждет быть озвученным в системе dolby.
Собственно, в этих направлениях до последнего времени и работала кинематографическая мысль - что у нашего Климова ("Агония"), что у их Марка Лестера ("Николай и Александра"). Художественная логика исторического боевика, дорогого блокбастера, высокобюджетного костюмного кино. Глеб Панфилов отверг эти варианты с порога. Уже само название - "Романовы. Венценосная семья" - честно и недвусмысленно указывает, что режиссер никого развлекать не собирается. Он делает фильм про святых. Он ставит первое русское "киножитие". Отсюда его интонация - горестно-умилительная. Отсюда пафос - чистого страдания и не омраченной никаким сомнением веры. "Было так! " - утверждает Панфилов. Царь был высокий, сутулый чеховский интеллигент с запавшими скулами и растерянными глазами, каким его играет Александр Галибин. Царица была милая английская леди с характерным британским акцентом (Линда Беллингхем), а их сын - гладким барчуком с аристократическими манерами. А царскосельская идиллия, на время прерванная детской корью и Февральской революцией, мирно продолжилась под звуки рояля и под арестом, и в сибирской ссылке, и даже накануне расстрела. Люди были прекрасны, прекрасны были их отношения, и никаким темным силам с В. И. Лениным во главе не подвластно было нарушить эту гармонию или покуситься на их святость.
И все-таки что-то мне мешает признать правоту Глеба Панфилова. Есть в главной установке на "покаяние" и "житие" какой-то серьезный художественный просчет, неизбежно влекущий за собой цепь больших и мелких умолчаний.
Начнем с начала - первые кадры. Царь отправляется в ставку. Объятия, поцелуи, "доченьки мои" и т. д. Но ведь всего месяц назад убили Распутина. Настроение в Александровском дворце подавленное. Царская семья фактически находится в изоляции. Не перестают циркулировать слухи об "измене", о "заговоре великих князей", о "царице - немецкой шпионке". Нет нужды перечислять признаки "революционной ситуации". Они слишком хорошо известны по документам и мемуарам. Но документированная правда тех дней Панфилова не очень-то интересует, он конструирует свой миф с тем же тщанием и обстоятельностью, с которыми обустраивал интерьеры Александровского дворца для своих съемок.
Я был там уже после того, как съемочная группа покинула дворец, оставив после себя несколько превосходно обставленных комнат, любовно воссоздающих быт венценосной семьи. Этажерки, пуфики, лампы стекла Галле, затейливый милый модерн начала века, много фотографий в изящных рамочках по моде тех лет... Но больше всего меня поразил огромный гобелен - портрет королевы Марии Антуанетты с детьми. Гобелен подлинный, один из немногих экспонатов, сохранившихся из тогдашней обстановки дворца.
Есть упоминания, что Александра Федоровна любила принимать посетителей под этим гобеленом. Кажется, уж он-то точно должен попасть в кадр вездесущей и внимательной камеры Михаила Аграновича. Но нет в фильме никакого гобелена, нет кровавого платья Марии Антуанетты, нет печальных прозрений и трагических рифм истории. Жизнь у Романовых, по Панфилову, движется плавно, спокойно и беспечно.
Погуляли в саду Александровского дворца, напилили дров во дворе особняка в Тобольске, помузицировали на губернаторском рояле, полюбовались на распутинский дом с палубы корабля.
Все эти эпизоды выдержаны в одной стилистике - бесконечных романовских семейных фотоальбомов. Но когда они без устали фотографировали себя в Ливадии или на императорской яхте "Штандарт", это была первая семья России, они были самыми богатыми, самыми всесильными. Наконец, они были свободны. То, что обстоятельства их кардинально переменились, то, что все они арестанты, то, что жить им осталось совсем немного, - об этом Панфилов, похоже, и не хочет задумываться, а кинокамера продолжает безмятежно скользить по красивым, вдохновенным лицам.
Ну да, поплачет царица, в общем, не слишком долго и довольно сдержанно (все-таки леди!), помолится чуть более истово царь (все-таки русский человек!), погрустят княжны, когда им придется после кори обриться наголо. А что еще можно рассказать о происходящем на экране? Ничего. Как будто не было месяцев абсолютного неведения и ожидания скорого освобождения, горестных вестей с фронта, писем Вырубовой, а главное - нечеловеческого напряжения, сменявшегося приступами то надежды и экзальтации, то унылой апатии и покорности судьбе.
Панфилов сам признавался, что искал ключ к трагедии венценосной семьи у Чехова. "Люди обедают, просто обедают, а в это время слагается их счастье или разбивается их жизнь". К сожалению, к его фильму применима только первая часть гениальной формулировки К. С. Станиславского. Романовы у Панфилова "только обедают" и еще иногда играют на рояле.
Я думаю, почему это произошло, что помешало Панфилову подняться в "Романовых" на высоту "Вассы" или добиться пронзительности и точности его "Матери". Наверное, тут многое сошлось: и бесконечно растянувшиеся сроки съемок, и упущенное время, и чрезмерная погруженность в эпоху, и некоторая исчерпанность лимитов зрительского интереса к "царской" теме. Но для меня главная причина всех разочарований заключается в том, что в фильме нет Инны Чуриковой (она значится в титрах среди соавторов сценария).
Только теперь начинаешь понимать, как много значит ее присутствие в системе художественных координат кинематографа Панфилова, каким важным эстетическим и смысловым центром она была в его фильмах, как пусто без ее глаз в красивых, подробно и сложно выстроенных кадрах.
"Не было роли! " - почти извиняется Панфилов за свой просчет. И его можно понять. Тем более что избранный им жанр "жития" не предполагал актерских откровений. Откровение должно было снизойти на зрителей. Не случилось. Обидно.