Тринадцатая ночь
Роберт Стуруа и тбилисский Театр им. Ш. Руставели привезли на Театральную олимпиаду спектакль "Как вам угодно, или Двенадцатая ночь Рождества". Название шекспировской комедии пишут, кстати, обычно наоборот: сначала "Двенадцатая ночь" - а Рождество и вовсе не упоминают.
Двенадцатая ночь рождественских праздников - последняя. Дальше - не то чтоб тишина, но карнавала нет: пьеса - из тех странных, тронутых печалью и меланхолией шекспировских комедий, за которыми идут чередой "Гамлет", "Макбет", "Король Лир". Стуруа всего лишь напомнил о времени действия пьесы. И предложил на выбор два сюжета. Один, разумеется, карнавальный, ренессансный, травестийный, который разворачивается на берегу сказочной Иллирии, где герцог Орсино страдает от неразделенной любви к дочери богатого графа Оливии, а спасшаяся после кораблекрушения красавица Виола, переодевшись мальчиком, нанимается к герцогу на службу; у Виолы есть брат-близнец Себастьяно, во дворце Оливии - глупый дворецкий Мальволио, вечно пьяный сэр Тоби Белч и другие персонажи, взаимоотношения которых создают массу ситуаций как лирического, так и комического свойства. Второй сюжет - то, изнанкой чего, собственно, весь этот карнавал и является: рождественская мистерия, разыгранная при дворе герцога Орсино. Фокус в том, что в спектакле тбилисского театра оба сюжета равнозначны; какой из них считать более важным, "настоящим" - это уже "как вам угодно".
Роберту Стуруа замечательно удалась игра в простодушный, почти что площадной театр - с нарочито преувеличенными мимикой и жестикуляцией, какими-то кукольными костюмами, воздушными шарами и репризами вроде той, в которой сэр Тоби Белч и сэр Эндрю Эгьючик, высунувшись по пояс из оркестровой ямы, изображают двух совершеннейших петрушек. По-грузински все это, должно быть, еще смешнее - в течение всего спектакля из наушников синхронного перевода то и дело доносился чей-то хохот.
В этой "Двенадцатой ночи", конечно же, чудесная Виола - Нино Касрадзе, звезда Театра им. Руставели, невероятно пластичная, умеющая быть смешной и нежной, темпераментной и очень лиричной - словом, какой угодно - в одной и той же сцене. Ее партнеры - то комически серьезные, то вдохновенно комичные - аккомпанируют этому блистательному соло, балансируя между притчей и балаганом в лучших традициях национальной актерской школы.
Спектакль Стуруа, изобретательный и ритмичный, устроен, в сущности, очень просто. Он напоминает старинный вертеп - двухэтажный деревянный ящик, в котором куклы разыгрывают два параллельных сюжета: библейский и мирской, сакральный и профанный. В тбилисской "Двенадцатой ночи" оба сюжета предельно, сказочно условны, но один заканчивается двойной свадьбой, а в другом есть не только Рождество, волхвы, Мария, Иосиф и младенец Иисус в яслях, но и Голгофа.
Иногда режиссер словно бы вынимает из ящика перегородку - и персонажи мистерии и карнавальной ночи, смешавшись на авансцене и задевая друг друга бутафорскими крыльями, норовят вмешаться в чужой сюжет - но тут постановщик ловко возвращает невидимую перегородку на место.
И только в финале вертепный ящик Стуруа вдруг ломается. После матримониального хеппи-энда, омраченного проклятием Мальволио, на сцену выносят крест: стучат молотки, над подмостками поднимается распятие, и на его фоне герцог Орсино произносит эпилог - о том, что прекрасную Иллирию ожидают безоблачные дни. Понятно, что речь идет о вере и надежде (возможно, даже с большой буквы), но, кажется, более тяжелого и пессимистичного финала придумать было нельзя - в этой Иллирии (в один момент приобретающей очертания метафорической Грузии) сразу после рождественских праздников - на тринадцатую ночь - наступает долгая Страстная неделя, от карнавального веселья не остается и следа, а библейский сюжет обрывается там, где ни одна мистерия завершиться не может. Для того чтобы этот трагический пафос не казался чрезмерным, спектаклю, пожалуй, нужна все-таки другая, не фестивальная аудитория. Роберт Стуруа говорит, что в Театре имени Руставели зрители в финале плачут. Щедрая на восторги, но равнодушная к социальным аллюзиям московская публика разразилась овацией ровно там, где в Тбилиси, вероятно, сочли бы более уместным выдержать паузу.