Жизнь-индейка
"Долгий рождественский обед" в Табакерке - идеальная модель буржуазного театра. 1 час 20 минут сценического времени за 500 руб. с каждого. Мысль семейная под соусом для жаркого. Идиллия, которую можно нашпиговать самыми разными, но неизменно благородными банальностями типа: род приходит и род уходит, а рождественская индейка пребывает вовеки.
Торнтон Уайлдер - классик капиталистического реализма - пользуется в последнее время нездоровой популярностью. "Долгий рождественский обед" и "Наш городок" сегодня в такой же моде, как стоппардовские "Розенкранц и Гильденстерн мертвы" 10 лет назад. Их не ставит только ленивый. Они ни к чему не обязывают постановщика. Он должен быть просто хорошим профессионалом - тщательно прорабатывать психологию персонажей, терпеливо плести мелкую вязь сидячих мизансцен. Миндаугас Карбаускас, протеже Олега Табакова, этими нехитрыми достоинствами обладает вполне.
Молодой литовский режиссер учился у самых амбициозных деятелей театра. На родине его учителем был кумир поколения next, экстремист и экспериментатор Оскарас Коршуновас. В Москве его гуру стал утонченный деконструктивист Петр Фоменко. У своих учителей Карбаускас перенял много полезного, но только не стилевую бескомпромиссность. Он ставит очень хорошо, но ни одна секунда его спектакля не врежется в зрительскую память. Это безошибочная, утомительно правильная работа первого ученика. Пятерочное сочинение на тему "Время и семья матушки Бэйярд".
Матушка Бэйярд, впадая в маразм, вспоминает, как ее семья на плоту переправлялась через Миссисипи. Дети вежливо хихикают. Потом матушка Бэйярд (Марианна Шульц) уходит налево, чтобы через пять минут появиться справа в образе собственной внучки Женевьевы (переводчик называет ее непроизносимо - Джинививой). Время летит, словно драматург нажал "ускоренную перемотку", а выключить забыл. Служанка проносит через сцену свертки - с такими цыганки просят милостыню на вокзалах. Через пять минут свертки превращаются в бодрых молодых людей. Через 10 - уходят налево. Через полчаса Джинивива, в свой черед состарившись, бормочет что-то про плот через Миссисипи и уходит налево.
Ходки налево отнюдь не означают роман на стороне. Уайлдер для этого слишком философ. Просто справа персонажи являются на сцену, чтобы прожить свои 10 минут за столом с индейкой. А в левую кулису уходят умирать. "Рождественский обед" покрывает жизнь трех поколений и заканчивается примерно ко времени написания пьесы - 1931 г. Единственный персонаж спектакля, оставшийся бессмертным, - служанка Мэри, которая носит младенцев, катает в инвалидных колясках стариков и разливает шампанское.
Мэри носит черное, но напоминает не столько чеховскую Машу ("это траур по моей жизни"), сколько андреевского "Некто в сером". Нетрудно представить, какую мощную символическую поэму можно было бы сотворить из уайлдеровской притчи. Мейерхольд в гробу бы перевернулся. Някрошюс умер бы от зависти. Но никаких таких амбиций у молодого литовского режиссера нет. Он демонстративно отвергает режиссуру большого стиля. Флегматичный Карбаускас мог бы лишить драйва и размаха даже Леонида Андреева. А Торнтон Уайлдер в его трактовке становится еще более чинным, добропорядочным и скучным драматургом, чем был на деле.
На мало-мальски продвинутого американского зрителя "Рождественский обед" должен производить угнетающее впечатление: все новые персонажи, явившись в мир, повторяют одни и те же реплики, глупые и сентиментальные. Может, Уайлдер хотел выразить этим философскую связь времен. Но на деле получилась пошлость, давящая, как Эйфелева башня. Герои его вызывают неприязнь, идеи автора - зевотную скуку. Уайлдер слишком классик, чтобы рассчитывать на любовь современников. "Бедняге в жизни не удалось как следует потрахаться", - приговорил его Теннесси Уильямс и закрыл тему.
Но для нас Торнтон Уайлдер - это Николай Островский эпохи первоначального накопления. Пламенный певец капиталистического реализма, борец за отражение жизни в формах самой жизни. Для нашего бедного и неуверенного среднего класса "Рождественский обед" - мечта о недостижимой стабильности. Ведь даже Великая депрессия, настигшая героев Уайлдера, ничего не смогла с ними поделать. Страна сражалась с индейцами, гибла в Первой мировой, голодала и бунтовала, а рождественская индейка все так же царила на столе. Не жизнь, а воплощенная мечта! Жизнь-индейка.