. .. И концы в воду
Спектакль Льва Додина законно считался одним из фаворитов "Золотой маски". Вполне вероятным казалось и то, что никаких призов он не удостоится. Во-первых, фестивальное жюри, увенчав лаврами Дитятковского на "Маске-2001", больше не стыдится ошеломлять мир бессмысленностью своих решений. Во-вторых, ну сколько же можно награждать Додина - солить он, что ли, станет эти "Маски"? И тем не менее "Золотая Маска" за лучший драматический спектакль большой формы вручена вчера Льву Додину.
Додинское прочтение "Чайки" нельзя назвать ни полемичным, ни традиционным. Оно не спорит ни с одной из предыдущих трактовок, не переосмысляет и не подытоживает накопленный опыт: разговор попросту переводится в новую плоскость. Поначалу спектакль почти обескураживает: как заурядны находки, как мелки задачи! Ну, допустим, Маша (Ирина Тычинина) не нюхает табак, а просто курит. Ну, допустим, роман доктора Дорна с женой Шамраева (Петр Семак и Наталья Акимова) вовсе не заглох, а находится в самом разгаре; допустим также, что сам Шамраев (Олег Гаянов) об этом знает - он, стоя в уголке и чуть-чуть морщась, терпеливо ждет конца любовной сцены, вовсе не планировавшейся автором. И что, ради подобных, с позволения сказать, открытий стоило браться за "Чайку"? Уж кому-кому, а Льву Додину такое скудомыслие простить трудно.
Слишком многое поначалу кажется нарочитым. И плешивая зелень на металлических решетках, и постельное белье, перегораживающее сцену... Ясное дело, дерзновенный Костя Треплев мог употребить нечто подобное в качестве занавеса, но все-таки чеховские "пять пудов любви" сценограф Алексей Порай-Кошиц сделал чересчур уж зримыми. Хорошо хоть все чистое: без следов пяти пудов. Нарочитее всего выглядит сам Треплев (Александр Завьялов): тяжелый, злой - словно приплюснутый сверху. "Молодой человек"? Ну да, как же. Свое "новые формы нужны" этот тип твердит, как минимум, лет десять. Бездарность, завистливость, склочность - все написано у него на лице. Своего героя Завьялов играет уверенно и безжалостно, не оставляя зрителю ни малейшего шанса на сочувствие. Но зачем же так?.. Неужто Додину приспичило свести счеты с бывшим режиссерским молодняком (теперь уже более чем сорокалетним), который в конце 80-х совершенно по-треплевски заголосил о "новых формах"? Представление, устроенное Треплевым, попросту нелепо. Свой монолог чернявая, нервная Нина (Ксения Раппопорт) произносит, просунув голову в прорезанный пододеяльник. Очень похоже на стародавний ярмарочный тир: нанимался какой-нибудь побродяжка, точно так же высовывал голову и все желающие бросали в нее гуттаперчевые мячики. Иногда лицо предварительно вымазывали жженой пробкой - тогда аттракцион назывался "Попади в глупого негра". Ужас, ужас...
Трудно вспомнить, в какую минуту ты перестаешь терзаться досадливым вопросом, к чему все это, и начинаешь замечать безупречную связность действия, богатство внутренних рифм. Должно быть, с каждым зрителем это случается по-своему; с некоторыми вовсе не случается. Что до меня, каюсь: припозднился. Мог бы раньше придать значение регулярно появляющимся на сцене велосипедам: тому, на котором Заречная приезжает в усадьбу Сорина, тому, на котором укатывает за кулисы сам Сорин (Сергей Козырев), и всем последующим. Вместо этого я кривил губы: если все тут столь лихо крутят педали, чего же из-за лошадей скандалить? Мог бы также спрятать подальше усмешку, когда часть газона уехала под сцену, обнаружив вместо себя воду - "колдовское озеро", которое больше, впрочем, походило на болото. Чем морщиться, следовало бы задуматься, почему стихия воды в спектаклях Додина так тесно связана с мыслью о смерти. И главное, как можно было не обратить внимания на обстоятельство, касающееся чуть ли не всех персонажей: в минуты интимнейших объяснений, страстных признаний, окончательных решений, в самые сокровенные минуты жизни они - Нина, Маша, Треплев, Тригорин и так далее - оказываются на виду. Не то чтобы за ними нарочно подсматривают - жизнь так устроена, что в ней негде спрятаться. Кто-то лишний всегда рядом, и он вовсе не чувствует себя лишним.
Лишь после антракта я начал соображать, в какой капкан попадают театралы на додинской "Чайке". Держа в уме не один десяток интерпретаций, начинаешь последовательно примерять их к спектаклю - и все, одна за другой, оказываются сущим вздором. О чем мы вообще говорим - о любви? Да уж такой любви, как в этой пьесе, и врагу не пожелаешь. Об искусстве? Но популярный беллетрист Тригорин (Сергей Курышев) по-своему не менее несчастен, чем Треплев. И не менее противен: вслушаемся, вслед за актером, в ту пошлятину, которую несет этот жуир с удочками: "Мною овладели сладкие, дивные мечты... Любовь юная, прелестная, поэтическая, уносящая в мир грез... " Брр.
Ну о чем еще может идти речь в "Чайке" - как всегда, о гибели усадебной культуры? Но в данном спектакле она погибла до начала действия: на сцене остался обглоданный костяк и несколько полусгнивших досок. Реплика Нины "Хорошо здесь, тепло, уютно... " в этой обстановке звучит сардонически. Как оно и требовалось.
Зритель, самодовольно разрушающий ложные перспективы, почти не замечает, что к концу третьего действия оказывается в совершенно безжизненном пространстве. Впрочем, нельзя не сказать, что это действие наименее убедительное в спектакле. Режиссер старался изо всех сил реабилитировать Аркадину - просто потому, что сыграть скупую, злобную стерву в сцене с сыном и отчаянно фальшивящую истеричку в сцене с любовником Татьяна Шестакова не смогла бы ни при каких обстоятельствах. На мой вкус, Додин несколько перестарался, педалируя тему женской обиды, беспомощности и обаятельной слабохарактерности, но мы, в конце концов, обязаны войти в его положение: другой Аркадиной в МДТ нет и быть не может. Тем более что финальное действие Шестакова проводит блистательно.
Здесь все концы неумолимо сводятся с концами. После двухлетнего перерыва в усадьбе Сорина встречаются люди, лишившиеся всяких надежд и иллюзий. За эти два года все не просто постарели - все сдались, и жалко их всех безумно, особенно когда они по инерции хорохорятся. "Я вам расскажу, как меня принимали в Харькове... " - о господи, какая дура, какая несчастная дура! Впрочем, если принять единственно реальную перспективу стоически, как доктор Дорн (Петр Семак), - разве от этого что-то меняется?... Только что они отыграли в лото, тихо вышли посмотреть, как Треплев в последний раз объясняется с Ниной. Мизансцена не совсем та же, что во время треплевского представления, но похожа. Фраза Нины "Неси свой крест и веруй" звучит неубедительно: как заученная цитата. В прибывающей воде медленно тонет шеренга застывших велосипедов. Сорин умирает - или уже?..
Никакого выстрела, никакой "склянки с эфиром" - полная тишина, и вдруг все поняли: а Костя тоже... Что ж, и мы там будем. Как подметил Тригорин, всем хватит места - зачем толкаться?