Правила письма
Поэт и публицист Дмитрий Быков написал большой роман, роман, каковых давно не было в русской литературе. Теперь его предыдущая книга - "Оправдание" - выглядит изящным этюдом, подготовкой к большой битве. Быков рассказывает историю о жизни русских филологов и писателей в 1918 г., однако пишет не исторический роман, а роман фантастический - оперу, как он сам говорит. "Орфография" - это альтернативная история. Не такая масштабная, как "Остров Крым", хотя и основанная не на одном, а на двух предположениях (к слову сказать, куда менее фантастических, чем географическое допущение Аксенова): во-первых, 5 января 1918 г. все правила орфографии были упразднены, а во-вторых, петербургских филологов и писателей новая власть поселила в Елагинском дворце - раз уж нет филологии, то надо же чем-то занять старые кадры. Дальнейшее - раскол елагинской коммуны на две фракции (условно говоря, консервативную и революционную), отселение второй из них на прилукинскую дачу на Крестовском, противостояние, примирение и гибель - следует из этих предположений с математической четкостью. Главный герой романа - журналист, пишущий под псевдонимом Ять, "отмененный человек", не находящий себе места ни на Крестовском, ни на Елагином, ни в Петрограде, ни в Крыму. Почти все остальные персонажи - спрятавшиеся под псевдонимами петроградские писатели и ученые: трибун революции Корабельников, нарком Чарнолуский, всемирно известный писатель Хламида, беллетрист Грэм и другие. Разумеется, было бы самонадеянно пытаться пересказать роман в семьсот без малого страниц или даже исчерпывающе перечислить темы, затронутые в нем. Куда проще описать жанр "Орфографии", тем более что в русской литературе такого давно не было - а может быть, не было вообще. Как ни странно, поэт и публицист Быков написал классический университетский филологический роман. Его образцовый читатель - студент или профессор, специалист по русской литературе начала прошлого века, получающий отдельное удовольствие от разгадывания, кто есть кто, и от возможности поймать Быкова на нарочитых анахронизмах и других литературных играх. Этот читатель должен смаковать беседы об отношении интеллигенции к революции, о смене периодов оттепелей и диктатур, о внутренней честности, стремлении литераторов к метафизической гибели и о том, может ли Россия существовать иначе как империя. В аналогичном американском или английском романе обсуждались бы права меньшинств, положение женщин, колониализм и опять-таки внутренняя честность и метафизическая гибель. Не вызывает никакого сомнения, что роман Быкова должен быть с радостью прочитан сотрудниками многочисленных кафедр русистики и славистики.
Я не берусь предсказывать издательскую судьбу романа в России и не знаю, превысит ли его тираж заветные 50 000, после которых, говорят, книгу можно считать национальным бестселлером (в том, что касается одноименной премии, у Быкова есть неплохие шансы - и я пожелаю ему победы, тем более что занимающая в рейтинге жюри первое место книга авторской пары Гаррос - Евдокимов "[Голово]ломка" кажется мне куда менее интересной и куда более претенциозной). Теоретически можно предположить, что круг русских читателей Быкова будет достаточно широк благодаря традиционной любви отечественной интеллигенции к филологии, однако тому, чтобы стать книгой, которую полюбят не только специалисты, препятствует одна вещь.
Судьбы России и филологии, конечно, очень интересная и важная вещь, но живых людей куда больше волнуют вещи, напрямую касающиеся их жизни. А жизнь куда больше про время, любовь и смерть, чем про Россию, историю и литературу.
Было бы нечестно сказать, что Быков этого не знает или не пишет об этом: в романе есть пронзительные страницы о переживании своей смертности, есть любовная линия и чувство времени - но про любовь у Быкова получается хуже, чем про орфографию, и потому судьба Ятя и его возлюбленной волнует куда меньше, чем то, какой новой гранью повернется полемика архаистов и новаторов на следующей странице.
"Орфография" - большой роман, и решиться прочесть его нелегко. Он стоит затраченных усилий, но напоследок хотелось бы дать читателю два совета: стратегический и технический.
Прежде всего следует забыть про Быкова-публициста. Быков-писатель куда честнее и умнее автора колонки "Быков-quickly" - как, собственно, и должно быть. Декларируемая в послесловии параллель между девяностыми и 1918 годом выглядит после прочтения романа бестактной и надуманной: как бы ни относиться к прошедшему десятилетию, ни Москва, ни Петербург 90-х не напоминали призрачный и умирающий от голода город, описанный в "Орфографии". Что же касается дискуссий, то когда в России спорили о чем-то другом? Конечно, читатель быковского романа будет все время думать о сегодняшних судьбах страны и литературы, но мне кажется, что любые прямые аналогии только обеднят "Орфографию".
В предисловии Быков объясняет, что часть текста набрана курсивом и ее можно пропустить при первом чтении, а часть - полужирным, потому что это особенно удачные места. В качестве технического совета я настойчиво рекомендую игнорировать эти указания и читать подряд: среди курсива есть страницы редкостной силы, а среди полужирного - вполне проходные эпизоды. Этот пример в очередной раз показывает, что автор никогда не знает, что он написал на самом деле.