РЕСТОРАННАЯ ХРОНИКА: Пустые места
Я где-то читал, что природа не терпит пустоты. Реагирует на нее, как старый пьяница на бесстыдно нагое дно бутылки. На природной нелюбви к пустоте основано разрушительное действие вакуумных бомб и даже несколько полезных законов физики вроде дружеского пополама сообщающихся сосудов.
Мне неизвестна ни философия, ни технология этой натуральной идиосинкразии, лично я к некоторым из родов и видов пустот питаю самые теплые чувства.
Например, мне нравится предутренний вагончик "Старлайта" с его твинпиксовской раскраской полов и упругими дерматиновыми боками красно-бурых диванчиков. Я люблю обедать в демисезонных европейских кафе, где отсутствие публики вызвано не отсутствием достойного предложения, а естественным спадом туристической активности или прихотью хозяев, которые не пускают к себе группы граждан с фотоаппаратами в руках.
Пустота - это страшная сила, и она не обязательно отсутствие, иногда пустота - начало весьма любопытной истории. Впрочем, все это можно прочесть у Судзуки или Пелевина.
А московскими вечерами природные законы все же берут свое. Если ресторан соблазнительно пуст в прайм-тайм, то скорей всего он: а) только что, буквально час назад, открылся, б) плох так, что скоро, буквально через час, закроется, в) это не ресторан.
Бывает, правда, что пункты "а" и "б" сидят рядом, как в известной загадке. Во вторник, случайно оказавшись с приятельницей на Страстном бульваре, мы страстно захотели есть и зашли в новую харчевню с вальяжной вывеской Vabene, решили там пообедать, а я еще и беспристрастно свой ланч оценить в этой колонке.
Белая, как только что открытое окошко Microsoft Word, зала этой траттории была пуста, как то же самое вордовское окошко. И на контрасте с ним - черными воронами - выстроились вдоль стен официанты. Им было душно и жарко, как и нам. Я не роптал, по традиции предпочитая чистоту эксперимента, но моя подруга не пожелала участвовать в этом репортаже с петлей на шее и попросила включить кондиционеры. Через несколько минут стало холодно, но количество свежего воздуха не изменилось.
Пока я размышлял о таинственных причинах, вызвавших этот атмосферный феномен, официанты успели опасно пожонглировать над юбкой моей спутницы компонентами салата капрезе и едва не ухнуть мне на джинсы тарелку с чечевичной похлебкой. Моцарелла с помидорами была примерно такого же уровня вялой бодрости, какую можно сыскать во всех новых московских ресторанах, повара которых решили следовать моде на итальянскую кухню. Чечевичная похлебка и особенно кусок баранины в ней были просто несъедобны. Я хотел спросить, где им удается доставать такую жуткую баранину, но потом подумал: а зачем, собственно, мне нужен этот страшный секрет?
В роли основных блюд выступали трагического вида ризотто с белыми грибами, большинство из которых были искусно загримированы под опята, и надежный везде (но не здесь) поджаренный на гриле лосось. Я знаю, как тяжело день изо дня ездить за нормальным рисом куда-нибудь в "Италмаркет", понимаю, как мучительно отыскивать поставщиков качественной семги, но пять дюжин единиц условности, уплаченных за этот обед, до сих пор жгут мое сердце, как пепел Клааса. И я даже, кажется, начинаю сочувствовать природе в ее последовательной ненависти к пустоте.
Автор - главный редактор журнала GQ