Конец насилия
По пыльному проселку мчится Ума Турман – самая опасная женщина на свете. Загнав до смерти свой прежний транспорт – смешной пикап с неприличным названием, она пересела на что-то хищное и гоночное. Глаза ее – белые от ненависти, черные губы кривятся, пересказывая краткое содержание первой серии: я шла напролом, я сеяла смерть, и это было хорошо. Ее светлая челка бьется на ветру, и, когда приходит время, слова “Билл” и “убью” она выплевывает в зал с такой силой, что вступительные титры оказываются не нужны – достаточно к образовавшемуся в ушах звону добавить: “Часть вторая”.
Самое замечательное, что весь этот шок и трепет, которые нагоняют на зрителя первые минуты “Килл Билла – 2”, есть чистейшей воды обман зрения и чувств. Второй том тарантиновской дилогии о чести и мести – вещь нарочито неспешная, тихая, с игрой на беззвучной флейте и разговорами, мало похожими на пижонские словесные ладушки, в которые игрались герои “Бешеных псов” и “Криминального чтива”.
Фигурантов смертельного списка Невесты, на который, как на клинок меча, нанизана история, осталось трое. Первый – былинный техасец Бадд (Майкл Мэдсен), раскаявшийся и сам на себя наложивший неприятную епитимью – мыть унитазы в захолустном стрип-клубе и выслушивать неизобретательное хамство работодателя, которому он при других обстоятельствах мог бы переломить шею двумя пальцами. Вторая – Элль по фамилии Драйвер (Дэрил Ханна), статная одноглазая дама, в отличие от Бадда не испытывающая угрызений чего бы то ни было.
В конце же пути ждет Билл – отец и учитель, моралист и негодяй, живущий без охраны в съемном бунгало, где самурайские мечи соседствуют со стиральной машинкой и икейским кухонным гарнитуром. Кульминационный поединок с ним, к которому героиня и зрители готовились не один год, – этот поединок длится в районе трех секунд.
Перерыв между выходом двух серий позволил всем желающим нагородить разных увлекательных версий насчет того, чем и как все должно кончиться. Большинство из них вторая часть разбивает в пыль, и надо сказать, еще никогда крушение собственных теорий не доставляло столько удовольствия.
Первый “Килл Билл” казался гимном абсолютной справедливости, звучавшим совершенно в унисон с фонтриеровским “Догвиллем”. Второй серией Тарантино показывает, почему он безусловно любимей и лучше всех триеров мира – он стоит на незыблемо гуманистических позициях и свято верит: на свете есть что-то поважнее справедливости и аз воздама – и это, извините, любовь.
Суперпопулярный Тарантино, против которого теперь рискуют возвышать голос лишь забубенные фундаменталисты, тем не менее остается одним из самых недопонятых современных режиссеров. Его вклад в мировую культуру по-прежнему квалифицируют, пользуясь его собственной развеселой терминологией, как one big fucking joke – чистый стеб, пляски на костях и талантливый цинизм без причины. Тем временем именно он вбивает осиновый кол в резиновое сердце постмодерна – кладет решительный конец торжеству формы над содержанием и прочими сомнительными прелестями, которыми люди искусства тешились со времен Оскара Уайльда. В сущности, противостояние гениального Билла и желающей уйти в домохозяйки Невесты – это и есть схватка между миром красивых эстетических построений и простыми жизненными ценностями, между старой безнравственной красотой и новой искренностью.
Как положено главной битве, происходит она в сердце режиссера, и Тарантино, как и его смертоносная героиня, по уши влюблен в своего главного врага. Никого на экране прежде не убивали с такой нежностью. Ни один кинозлодей, перед тем как шагнуть навстречу смерти, не одергивал курточку жестом третьеклассника, позирующего для парадной фотографии, и не спрашивал: “Ну? Как я выгляжу?” Ни один фильм о справедливой расплате за злодеяние не кончался на такой абсолютно счастливой, но вместе с тем и недоуменной ноте, как кончается “Килл Билл” – дурацкой и пронзительной песней Малькольма Макларена, вопрошающего: почему никто не сказал, что будет столько слез и боли?
Мощная синефильская платформа, на который выстроена дилогия, – все это немыслимое кружево из отсылов к любимым фильмам – стоит отдельного длинного разговора и вместе с тем совершенно не стоит его.
Конечно, здорово знать, из какого фильма взялся несусветный старик Пай Мей, преподающий Невесте “технику взрывающегося сердца”, и почему Билла играет именно Дэвид Кэррадайн. Полезно быть в курсе, кто такая Беатриче, что был на свете такой режиссер – Сержо Леоне и что маленькая дочка Невесты смотрит перед сном “Убийцу на службе сёгуна” – самый жестокий и, наверно, самый сильный фильм о родительской любви. Но даже если не иметь обо всем этом понятия – хуже не будет.
Перемалывая и утилизуя все, что видел в жизни – трэшевый американский кинематограф, боевой азиатский, вестерны и шведское садо-мазо, – Тарантино действует по совершенно шекспировскому принципу: присваивая чужие находки, он поднимает их на высоту, которая не снилась их авторам. Переставляя слова и образы, придуманные другими, находит им идеальные место и смысл – так хороший снайпер, выбирая время для выстрела, умеет поймать промежуток между ударами сердца.