Брис Роше: «Россия – уже рынок № 2 для нас», - Брис Роше, президент и генеральный директор группы Yves Rocher

В 2009 г., когда Брис Роше возглавил семейную компанию после смерти деда, ему был 31 год. А работать здесь он начал в 16, отказавшись от карьеры джазового пианиста и завершения образования, после того, как его отец, тогдашний президент Yves Rocher Group Дидье Роше, погиб в возрасте 41 года из-за несчастного случая в стрелковом клубе. Возможно, поэтому сейчас этот сдержанный человек с ранней сединой выглядит не по возрасту зрелым. Во время нашего разговора он по-настоящему зажигается лишь однажды – когда речь заходит о Ля-Гассийи, родном городе Ива Роше в Бретани, где по-прежнему производится косметика фамильной марки. В интервью «Ведомостям» Брис Роше рассказал, как его компании удалось обогнать Chanel во Франции и почему он не хочет покупать российских производителей косметики, а также поведал драматическую историю о том, как акционером Yves Rocher Groupe стал фармацевтический гигант Sanofi Aventis.

– Вы пользуетесь продукцией вашей марки?

– Да, конечно, я давно ею пользуюсь, особенно косметикой для рук.

– Только Yves Rocher или косметикой конкурентов тоже?

– Ну мне случается пробовать и продукцию конкурентов, чтобы протестировать конкурентов.

– А какой продукт Yves Rocher у вас самый любимый? Или, может быть, их у вас много?

– Мне нравится последняя гамма Capillaire, да и вообще все продукты нашей марки. Я первый фан Yves Rocher, можно сказать.

– Первый магазин вашей марки открылся в России 20 лет назад. Помните, как это решение принималось в вашей семье?

– Нет, я при этом не присутствовал. В то время группой управлял мой отец, и это он принял решение открыть российский рынок. Мы стали первым французским предприятием, пришедшим в Россию [после распада СССР], и вторым международным – после McDonald’s. А сейчас Россия – второй рынок для нашей марки [после Франции].

– А ведь в прошлом году вы в интервью La Tribune говорили, что Россия – на третьем месте после Франции и Германии...

– Да, и вот уже картина поменялась – Россия стала второй (улыбается). А началось все в 1991 г.

– Как бы вы описали региональную стратегию Yves Rocher?

– Мировой рынок косметики сейчас достаточно широк, он оценивается в 265 млрд евро. И этот рынок все время растет, даже если рост и оказывается медленнее прогнозируемого. Регионы, в которых этот рост в особенности проявляется, – Азия, Южная Америка и Восточная Европа. Зрелые рынки, такие как США или Западная Европа, растут в меньшей степени, у них плоская траектория роста. Так вот, наша стратегия – конкурировать на международных рынках, а в особенности на тех, которые обладают наибольшим потенциалом. И Россия, конечно же, входит в число таких рынков, она ведь уже рынок номер два для нас. Все страны, примыкающие к России, – Украина, Польша, да и Чехия, и вообще вся Восточная Европа – это стратегический регион для нас. Так же мы воспринимаем и Южную Америку, там мы закрепились в Мексике. Сегодня мы практически не присутствуем в Бразилии и Азии за исключением Китая [и Таиланда]. Мы смотрим на эти страны, но определенно наш приоритет сегодня – завоевывать рынки в таких странах, как Россия, Мексика, Турция, Украина.

– А почему именно там?

– Во-первых, это динамичные рынки, бурно растущие рынки, опережающие страны с низким ростом ВВП. И этот рост, как прогнозируется, продолжится в будущем. А во-вторых, эти рынки демонстрируют наилучшие результаты [для марки Yves Rocher]. Так что все просто.

– С вашей точки зрения, российский рынок труднее других?

– Российский рынок сейчас находится в достаточно комфортабельном положении, потому что ВВП России растет. Хотя и не очень сильно, но все равно это лучше, чем на Западе – во Франции, в Германии или в странах, вообще переживающих драматический период, как Испания. Вот там все на самом деле очень и очень сложно. Но все-таки справедливости ради надо сказать, что во Франции марка Yves Rocher получает прибыль и позиционирована очень хорошо – это марка номер один на французском рынке косметики, особенно в таких сегментах, как парфюмерия, средства для макияжа и антивозрастной уход. В парфюмерии марка занимает первое место с этого года, обойдя Chanel. В России у нас тоже сильные позиции, но все-таки на российском рынке наша история исчисляется 20 годами, а во Франции марка была создана более 50 лет назад. Является ли российский рынок для нас более трудным, менее трудным или вообще сложным? Отвечу так: каждый рынок – это вызов, на который нужно ответить. Россия – тоже, но мы действительно уделяем внимание тому, чтобы ответить [на вызовы ее рынка]. Сегодня это точно приоритетный для нас рынок, в который мы собираемся инвестировать.

– У вас были проблемы с выходом в Россию в 1990-е? Или, наоборот, поскольку рынок пустовал и конкуренты отсутствовали, все прошло без особых сложностей?

– Не могу вам сказать про то, что было 20 лет назад... У нас были трудности во время кризиса 1998 г. Но мы сделали ставку на то, чтобы поддержать деятельность [в России], особенно чтобы поддержать наших партнеров-франчайзи. Так что это был сложный период, но за три месяца мы определенно его пережили. И выбор, сделанный в то время, позволяет нам консолидировать свои позиции на российском рынке сегодня.

– А российские власти в 1990-е вам какую-то поддержку оказывали?

– Нет, мы все выстроили самостоятельно.

– Кстати, раз мы заговорили о кризисе: каким образом нынешний кризис отражается на вашем бизнесе? В прошлогоднем интервью вы говорили, что в 2008 г. ваши продажи даже выросли. Но то была первая волна глобального кризиса, а сейчас поднимается вторая – вы это уже чувствуете?

– Ну, кризис затронет нас всех! Да, это тревожит, конечно. Вообще, кризис на разные рынки воздействует по-разному. Мы только что говорили об Испании – вот рынок, переживающий настоящее бедствие. Россию это в меньшей степени затрагивает сегодня, это рынок, который продолжает расти. Думаю, Западная Европа, вся зона евро находится в кризисе, как и США. Но есть страны, которые по-прежнему в фазе роста с высоким потенциалом: Бразилия, Китай... Правда заключается в том, что из кризиса на сегодня мы не вышли. Возможно, мы накануне новых трудностей, которые, я думаю, повлияют на всех нас и даже на развивающиеся экономики с высоким потенциалом роста. Это распространяется как заразная болезнь. В зоне евро назревают проблемы, у Греции, на мой взгляд, мало шансов расплатиться по долгам. Вдобавок ко всему грядут выборы – во Франции, Германии, США. Так что вместе с возможной сменой властей кризис потребует еще и суровых мер: повышения налогов – например, НДС. По сути, все это плохо для потребления. В такой ситуации нужно быть бдительным.

– И какова ваша финансовая политика в такой ситуации? Вы нуждаетесь в заемном капитале?

– У нас нет долга, так что сегодня мы чувствуем себя уверенно. У нас семейная компания, она управляется семейным советом, и нам не нужно прибегать к кредитованию, чтобы развиваться.

– На ваш взгляд, у модели семейного бизнеса больше шансов преуспеть, чем у всех остальных?

– Думаю, сегодня семейный капитализм более жизнеспособен, особенно если посмотреть на экстремальную волатильность фондового рынка, который сейчас в сильном расстройстве. Представьте себе акционерное общество, акции которого падают на 50% или на 80% в течение дня, это же просто разрушительно для того, кто управляет компанией! Наша компания на бирже не котируется – это такое беспокойство, что лучше его не иметь. В общем, я думаю, что семейные предприятия сегодня находятся в более выгодной позиции, чем публичные компании. Это явная удача [для семейных компаний]. И семейный капитализм, по-моему, это ответ на множество проблем, вскрывающихся каждый день.

– А у кого больше шансов выжить и преуспеть на глобальном рынке косметических средств – у транснациональных компаний или у региональных производителей? И какое место вы отводите вашей семейной компании на этом рынке?

– Хороший вопрос. Мы сегодня в большей степени региональная компания, наш регион – Западная и Восточная Европа вместе с Россией. Но по сути мы присутствуем во всех географических зонах. Удивительно, но марка Yves Rocher преуспела в Мексике или, например, в Таиланде. Так что, я думаю, лучше действовать и как региональная компания, и как глобальная, потому что рост в различных регионах неоднороден. Если один регион проседает, можно выиграть в другом, тем самым компенсировав потери. В известном смысле, я думаю, успеха в первую очередь добиваются глобальные марки. Но для меня ключ к успеху – это все-таки содержание марки. И я считаю: если хочешь преуспеть, если хочешь выиграть долю рынка в схватке с соперниками, нужно конкурировать материализуемой силой. Думаю, что люди и сегодня, и завтра ощущают (и будут ощущать) все то реальное, материализуемое, что есть в маркетинге. Для себя я это обычно объясняю так: марка Yves Rocher – это не только реклама, которую можно видеть в прессе, или косметические средства в магазинах. Yves Rocher – это марка, которая происходит из конкретного места, городка Ля-Гассийи в Бретани. И чтобы понять марку Yves Rocher, надо приехать в Ля-Гассийи, потому что весь смысл марки – там. Это поля, на которых выращиваются органические культуры. Это ботанический сад с растениями более чем из 1100 регионов. И в этом определенно заключается наше ноу-хау. Каждое лето у нас в Ля-Гассийи на открытом воздухе проходит самый крупный в Европе фестиваль фотографий природы. У нас есть L’Eco-Hôtel Spa с рестораном, причем все продукты для нашего ресторана, а это органические продукты, выращены не более чем в 40 км от Ля-Гассийи. Кроме того, марка Yves Rocher – это еще и одноименный фонд, который проводит такие акции, как «Озеленим планету вместе». А еще Yves Rocher – это имя моего деда. И все это настоящее! Разве кто-то из наших конкурентов может претендовать на то, что у них есть место вроде Ля-Гассийи – с полями, с ботаническим садом и прочими, абсолютно материализуемыми вещами?! Наша марка – это вовсе не что-то виртуальное, это не просто бумаги: все, что у нас есть, абсолютно материально! И заводы наши тоже в Бретани находятся, все три! Вот что, по-моему, отличает нас от конкурентов.

– Но ведь мощностей ваших заводов в Бретани, наверное, недостаточно, чтобы удовлетворить глобальный спрос на продукцию Yves Rocher. У вас ведь вроде бы есть уже завод и в России?

– Это субподрядчик [компания Fareva], он нам не принадлежит. Почему мы приняли решение размещать заказы на производство продуктов для местного рынка у российского субподрядчика? Тому есть две причины – экономическая и экологическая. Экономическая причина связана с кризисом 2008 г., когда, как вы знаете, рубль сильно упал по отношению к доллару и евро. В физическом выражении продажи остались на прежнем уровне, но в валютном выражении снизились, ведь все наши обороты – в евро. Единственный способ предохраниться от таких потерь – это максимально перевести оборот [на местном рынке] в местную валюту. Так что было принято решение производить в России нашу продукцию, и в особенности продукцию с относительно низкой добавленной стоимостью, такую как гели для душа, например. Это позволяет: 1) поддерживать привлекательные цены на наши продукты; 2) избегать расходов на транспортировку – которые в экологическом смысле тоже не хороши. Продукция с высокой добавленной стоимостью – средства для ухода за лицом и духи – производится во Франции, а в производстве таких продуктов, как гели для душа, [в России] используются французские эссенции.

– А российские растения для производства вашей косметики вы закупаете? Какое у вас мнение об их качестве?

– Конкретно не могу сказать, но, насколько я представляю, мы закупаем растения и в России. Собственно, мы их закупаем повсюду, в разных странах, потому что растений в Ля-Гассийи просто недостаточно и к тому же многие нужные нам растения во Франции не производятся.

– Какую выручку вы ожидаете в этом году?

– Она составит примерно 2,3–2,5 млрд евро. Ожидаемый рост по итогам года – 4%.

– За время экономического кризиса ваша выручка сильно изменилась?

– Нет, она остается на одном уровне. На нашу деятельность оказывали давление курсы валют в тот период кризиса, который был в 2009 г., но в конце концов все выровнялось и стало достаточно удовлетворительным.

– У вас единая ценовая политика для всех рынков или в каких-то странах цены выше, чем во Франции? От чего это зависит?

– Наша ценовая политика очень варьируется в зависимости от рынка, потому что везде положение не одинаковое. То, что произведено во Франции, в России стоит дороже, чем на родном рынке, из-за транспортных издержек, таможенных издержек, инфляции. Таможенные платежи, к примеру, разнятся в зависимости от страны. Все это определяет разнообразие цен [на продукцию Yves Rocher].

– Многие производители косметической продукции используют прямые продажи. Как вы относитесь к этому способу дистрибуции? Не кажется ли вам, что в России он труднее приживается, чем в других странах?

– Прямые продажи – очень большой рынок, особенно в Мексике. Мы используем его и в Португалии, и в Италии. У нас есть отдельная компания по прямым продажам, не только для марки Yves Rocher. В общем, это достаточно интересный канал дистрибуции. Он не применяется для марки Yves Rocher в России, потому что на этом рынке есть выбор между магазинами, продажами по почте и через интернет. С нашей точки зрения, прямые продажи в России – это не тот канал дистрибуции, который хотелось бы развивать.

– А какой способ продажи лучше всего подходит для России, на ваш взгляд?

– Все способы хороши, так как дополняют друг друга. К клиентам можно обращаться по всем традиционным каналам продажи или через интернет. Все они взаимно дополняемы с учетом того, что наша цель – удовлетворить клиента: это же не клиент одного канала, а клиент одной марки. Один и тот же клиент может покупать по самым разным каналам, имеющимся на рынке.

– Миноритарный акционер Yves Rocher – фармацевтический концерн Sanofi Aventis. Как это получилось?

– О, это целая история... Это миноритарный акционер в структуре холдинга, он не владеет акциями группы напрямую. Я вам объясню, как это устроено, очень коротко (рисует на доске). Вот группа Yves Rocher, в центре. В нее входит одно акционерное общество под названием Le financier [финансист], которому принадлежит 49% группы Yves Rocher. А группе Yves Rocher, к примеру, принадлежит «Ив Роше Россия», Yves Rocher France или марка [детской одежды] Le petit bateau. Я президент группы Yves Rocher. А Sanofi владеет 39% в Le financier. Но кто же контролирует Le financier? Семья Роше, которой принадлежит 61% этого общества. В общем, как видите, Sanofi находится очень далеко от «Ив Роше Россия» или Yves Rocher France.

Как Sanofi здесь оказалась? В 1970-е мой дед серьезно заболел. В то время группа была не так велика, как сейчас. Дед оказался практически на грани смерти, а у него уже были дети. И он решил продать часть своего капитала Sanofi, чтобы семья [в случае его смерти] не осталась без денег. Продал два пакета – 39% в Le financier и еще 45% в группе напрямую. Отношения между нами и Sanofi были очень сердечные. Но в 1999 г. произошло слияние Sanofi с Synthélabo – подразделением нашего конкурента L’Oreal. И у нас с Sanofi возник конфликт интересов. Он продолжался четыре года, с 1999 по 2003 г., и в конце концов мы выиграли. Мы выкупили у Sanofi 45%-ную долю в нашей группе. Сегодня наша семья прямо и косвенно контролирует в общей сложности 77% группы, и теперь все в порядке. А Sanofi – миноритарный акционер в обществе, которое владеет миноритарным пакетом группы Yves Rocher. Это не очень интересно для России.

– Вовсе нет, это очень интересно для корпоративной истории! Для меня вообще было сюрпризом, что между Yves Rocher и Sanofi есть какая-то связь.

– Фактически сегодня Sanofi – спящий акционер, они пассивны и не играют роли в деятельности группы, да и нам от них ничего не нужно. Но даже когда мой дед решил продать долю в бизнесе Sanofi, контроль он сохранил. И контроль всегда остается за нами.

– Сейчас в группу Yves Rocher входят не только косметические компании – к примеру, марка товаров для дома Stanhome Kiotis, марка детской одежды Le petit bateau... Планируете ли вы и дальше диверсифицировать портфель активов?

– Вы имеете в виду новые приобретения? Почему бы и нет. Это будет зависеть от возможностей. Пока ничего не покупаем, но, если возможность появится, посмотрим.

– И в каком направлении будете смотреть?

– В косметическом. Хотим инвестировать в косметические компании.

– А российские косметические марки вас интересуют?

– Нет, сейчас мы не выкупаем российские марки, я на эту тему не думал. Марка Yves Rocher очень сильно представлена в России, что позволяет нам развивать там и другие наши бренды. Например, одна из наших косметических марок – Doctor Pierre Ricaud вышла на российский рынок и демонстрирует прекрасный рост. Мы собираемся инвестировать в этот бренд.

Le petit bateau на сегодня представлена в нескольких магазинах, но я считаю ее стратегически важной для России, поскольку она развивается очень сильно. В общем, вместо того чтобы приобретать российские марки, мы собираемся развивать наши собственные, уже существующие. И потом, марке Yves Rocher надо продолжать завоевывать долю рынка. В прошлом году у нас было 202 магазина, а к концу этого года, как ожидается, будет 230. Нужно продолжать инвестировать в интернет, в рекламу. И в особенности инвестировать в наши бренды, чтобы пользоваться преимуществами растущего российского рынка.

– Насколько я понимаю, вы не сразу захотели работать в семейном бизнесе и вообще собирались стать музыкантом. А дед как-то пытался заинтересовать вас?

– Да, поначалу, в юности, у меня не было желания работать в компании, и я вообще об этом не думал. Я немного занимался музыкой, и музыка меня действительно интересовала, когда мне было 15. Но после смерти отца, когда мне было 16, я сам принял решение работать в семейной компании – по соображениям семейной преемственности. Мой дед создал это предприятие, мой отец им управлял... И вот в силу преемственности я оказался естественным образом вовлечен в дела компании. Начал работать здесь в 16 лет, это оказалось заразительным, понемногу я втягивался и вот дорос до президента группы. Но решение, что я хочу работать в компании, было полностью моим.

– Как строятся отношения между членами семьи Роше в том, что касается управления компанией?

– О, у нас отличные отношения! У нас очень крепкая, дружная, спаянная семья. Все прекрасно.

– А ваша компания открыта для других миноритарных акционеров, помимо Sanofi?

– Нет-нет. Нам и самим вполне хорошо (улыбается).