Выступление Дмитрия Медведева в День памяти жертв политических репрессий вызвало серьезный резонанс, хоть это и было выступление к дате и прозвучало оно в видеоблоге президента, а не по телевизору на всю страну. Дело в том, что Медведев дал жесткую оценку сталинского режима, отверг тезис об «эффективности государственного террора» и даже однажды употребил словосочетание «преступления Сталина».
Российские лидеры не раз осуждали репрессии и террор 1920–1950-х гг. Борис Ельцин говорил: «Я думаю, что человек беспристрастный, способный к анализу, узнав о репрессиях, Голодоморе, войнах, уничтожении людей, которых убивали только потому, что они не вписывались в существующую систему, сделает только один вывод: это была тоталитарно-репрессивная машина». Ельцин неоднократно издавал указы, в которых осуждал репрессии и расширял круг лиц, подлежащих реабилитации: священников, прихожан, участников крестьянских выступлений и их родственников. Однако Ельцин так и не решился на институциональное осуждение сталинизма, на коренную реформу оставшихся с советских времен институтов подавления, на публичную люстрацию или тихую кадровую реформу.
В целом нынешний президент продолжил линию предшественника в отношении истории репрессий: мы скорбим по жертвам и не должны об этом забывать. Негативная оценка менеджерского таланта Сталина – серьезное отличие. Но вопрос о необходимости полностью разобраться с преступлениями и преступниками сталинского (и шире – советского) режима по-прежнему не ставится.
Владимир Путин тоже осуждал репрессии. Например, два года назад он сказал на Бутовском полигоне, где захоронено более 20 000 расстрелянных в 1930-е гг.: «Были уничтожены и сосланы в лагеря, расстреляны, замучены сотни тысяч, миллионы человек <...> Это цвет нации. И мы, конечно, долгие годы, до сих пор ощущаем эту трагедию на себе. Нам надо многое сделать, чтобы это никогда не забывалось». Но четкой оценки Сталина мы от него не слышали.
В годы правления Путина началась тихая реабилитация сталинского режима. Ее инициаторы пытались доказать, что сотни тысяч расстрелянных и миллионы заключенных и ссыльных – это всего лишь издержки ускоренной модернизации, а массовый террор – «прагматичный способ решения народно-хозяйственных задач». Понятно, как это получилось.
Явный курс Путина на авторитаризм нуждался в идеологической поддержке, а отсутствие однозначной оценки сталинизма развязало руки авторам новой идеологии. Они стремились доказать, что жесткий («лес рубят – щепки летят») вариант модернизации является не только приемлемым, но и наиболее успешным для России.
Так появились учебники истории, где Сталин представал эффективным менеджером, апелляции политиков и чиновников к управленческому опыту Сталина, культурные заимствования (из недавнего – воссоздание строк сталинского гимна в вестибюле станции метро «Курская» в центре столицы, да и сам нынешний гимн – отредактированный старый).
В целом отсутствие рефлексии по поводу преступлений сталинского режима оправдывалось тактическими целями, такими как голоса пенсионеров, попытка наследовать результаты победы в Великой Отечественной и имперские амбиции Советского Союза (т. е. держать вокруг себя страны СНГ и претендовать на «зоны влияния»). Считается, что это полезно для воспитания патриотизма и самоидентификации.
Но это оказалось стратегически вредно. Потому что мы унаследовали и другие родовые черты советского режима – неэффективную, бесконтрольную и изолированную от общества систему управления, внешнюю изоляцию и страхи мира по поводу России, мы возродили авторитаризм и сакральный характер власти, нам все равно, стоят ли у власти люди, участвовавшие в репрессиях, и мы не знаем и не можем проверить, изменились ли они.
Усиление Медведевым антисталинской риторики важно, но недостаточно. Впрочем, будет уже хорошо, если исчезнет заказ власти на идеологическое оправдание сталинизма.