Мнения
Бесплатный
Лев Любимов
Статья опубликована в № 2597 от 04.05.2010 под заголовком: Модернизация общества: Начать с себя

Если не друг, то враг

Обсуждение идеи модернизации идет по всем аспектам (весьма часто в критическом тоне) кроме одного – на мой взгляд, ключевого. Речь идет о призыве президента начать модернизацию, если мы хотим обеспечить ее успех, «с самих себя», понять, кто мы есть. Этот призыв – по существу, к национальной рефлексии – нигде не комментируется. Внушенное нам дореволюционной, а затем и советской интеллигенцией «народопоклонство» (термин Николая Бердяева) табуирует для нас тему «о нас» (о народе). Ведь легче обсуждать представителей власти, бесчисленных работников спецслужб, бесконечных внешних недругов, но только не самих себя.

Однако предлагаю попробовать. Президент, отбросив популистскую риторику, не убоялся напрямую назвать (в сентябрьском послании «Россия, вперед!») наши доблестные народные «свойства», с которыми модернизацию не осуществишь: умственную, душевную и физическую лень, государственный патернализм (массовое иждивенчество), пьянство, пренебрежение ценностью человеческой жизни, вековую отсталость и, конечно, коррупцию. Уверяю вас, что от лидера страны за последние несколько сотен лет такого не слышали. А сейчас, похоже, сделали вид, что не услышали.

Вместе с тем все сказанное есть правда. Но, к сожалению, не вся. Начнем с упомянутой нами рефлексии (способности оценивать окружающий мир и самого себя). По мнению выдающихся русских мыслителей (Бердяева, Петра Струве, Павла Флоренского, Ивана Ильина и многих других), мы вообще не способны к рефлексии. В нас испокон веков доминировала инверсивная культура, т. е. способность относить любое культурное (социальное, политическое и т. д.) явление либо в список с плюсом, либо в список с минусом, не затрудняясь сложностями оценивания. Если не друг, то обязательно враг. Если не белый, то обязательно черный. Не было поиска середины, медиации, восприятия явления «в цвете», его адаптации к нашим потребностям.

На инверсивности массового восприятия прекрасно играют популисты и кликуши. Взрослая масса Александра Солженицына или Дмитрия Лихачева слушать не будет. Поэтому обсуждать себя, чтобы начать модернизацию «с самих себя», она спешить не будет. А тогда как она научится ценить жизнь ближнего, отучится от иждивенчества, коррупции, пьянства и т. д.? Ответ на этот вопрос весьма пессимистичен. Во всяком случае, ни одно из упомянутых «доблестных свойств» за последние 10 лет не ослабло, они скорее укрепились. Ибо таково многовековое состояние нашей «духосферы».

Однако это не снимает задачи, к которой нас призывал президент (задачи рефлексии). Поэтому продолжим. После 1991 г., когда классовая (человеконенавистническая) идеология и машина подавления инакомыслия были устранены, а новые российские власти провозгласили отказ от государственной идеологии (Конституция 1993 г.), в нашей стране сформировалась смесь утилитаризма, массового потребительства, локалистской общинно-крестьянской архаики, укорененной в огромном урбанизированном слое бывшего крестьянства и их потомков и в собственно крестьянстве, а также крайне слабой либеральной компоненты.

Политическое иждивенчество

Эта смесь не очень пригодна для воплощения идей модернизации. Но, увы, это еще не вся беда. Развивающаяся в последние десятилетия глобализация имеет несколько составляющих, одна из которых – культурная составляющая. Важнейшей ее частью (т. е. частью глобальной культуры) является массовая американская культура (культура толпы), проникшая во все уголки мира, но особенно быстро заселившая руины постсоветского культурного пространства. Мы никогда не признавались себе, что развал СССР – это прежде всего культурный распад, уход многих народов от источника чуждой и навязанной культуры – в данном случае от советской культуры, отождествляемой многими с русской культурой. На самом деле это уход от 1917 года. Семнадцатый год – это не российское, а русское явление, это ленинизм-сталинизм, мало общего имеющий с марксизмом. Это явление имеет очень глубокие исторические корни, русские корни. Семнадцатый год – это победа локалистской культуры русской крестьянской общины, главные свойства которой были успешно адаптированы и «переупакованы» большевиками в свойства советского (т. е. якобы вненационального) общества.

Что же это за свойства? Отмеченный Медведевым государственный патернализм – это ведь не только материально-экономическое иждивенчество («халява», «золотая рыбка»), но и политическое иждивенчество, нежелание устраивать государство, строить власть, это «негражданственность». Классический гражданин, рожденный древнегреческим полисом, – это тот, кто участвовал в принятии решений и их реализации (те, кто этого не делал, гражданами не считались): т. е. быть гражданином – это было не только правом, но и обязанностью по устроению государства. Совершенно очевидно, что это «не про нас», не про русский народ, варяжская государственность которого это и подтверждает. Нынешнее русское гражданское общество – это достойный потомок тех, кто призвал для государствоустроения России Рюриковичей со товарищи. Культура государствоустроения у нас – это культура внешняя, «импортная» (до сих пор), подсмотренная вовне и переносимая внутрь, но переносимая сверху и сверху осуществляемая.

Неспособность к диалогу

Да, у нас почти нет самособравшихся партий: их собрали, назначили, придумали им названия. Единственная самособранная (впрочем, скорее уцелевшая от КПСС) партия – КПРФ: от КПСС в ней остались те, кто в советские времена служил в партийном, военном или «специальном» аппарате. То есть это партия отчужденных от 70-летней власти, умевших все делать только посредством насилия и диктата. Другая самособранная партия – демократы (неважно, как их партия называлась и называется), способные собираться только для того, чтобы, собравшись, разругаться и разойтись, не поделив между собой то ли кресла, то ли «идейки». КПРФ тает из года в год, демократы давно распались и не могут вновь кристаллизоваться даже при поддержке властей.

Почему наши демократы и другие «партии» не способны собраться, не способны к собиранию, к «соборности»? Потому что еще одним свойством нашего народа является полная неспособность к диалогу, монологичность. Это свойство всегда и больше всего было присуще нашей интеллигенции. Оно, это свойство, публично и широко разлито уже в бесчисленных журнальных и газетных дискуссиях второй половины XIX и начала XX в. Доминирующий хамский, неуважительный по отношению к оппоненту тон большинства журнальных статей – это не просто стиль конкретных авторов. Это и стилистика и содержание нашей культуры. А в советские времена диалогичность была отменена как класс, что вообще идеально соответствовало тоталитарному свойству монологичности. Все стало монологично: одно мнение (вождя), один садовод (Мичурин), один землевед (Вильямс), один ученый (Маркс, Энгельс, Ленин), одна партия, один путь («к победе коммунизма»), один правильный класс (он же гегемон) и т. д. Сегодня мнений много, но каждое из них делает вид, что все остальные мнения ошибочны. Нет даже попытки сойтись, договориться, найти общее. Нет воли объединиться даже против общего противника. Почему?

Манихейство

Потому что еще одно наше свойство – это манихейство (то самое инверсивное восприятие любого культурного феномена): все либо дрянь, либо золото. Мы не обсуждаем деятельность политического деятеля, взвешивая его достижения и ошибки и определяя его достижительную планку, а сразу отправляем его или во тьму (что чаще всего), или к солнцу. Обожаем (что крайне редко) или ненавидим (что почти «нормально»). Происходя из тысячелетней нагнутости, рабства, приученные к смирению религией нашего имперского расцвета (т. е. синодальной обер-прокурорской православной церковью или бездуховной диктатурой марксизма-ленинизма), мы либо восхваляем без разбору и без меры прижизненно любого нашего вождя, либо проклинаем саму память о нем. Хотя последнее зависит от степени его жестокости: чем больше он понуждал, нагибал, гноил, «кандалил», тем милее был при жизни и впоследствии. Но если не притеснял, давал «волю» (единственная версия нашего понимания свободы), т. е. избавлял от ограничений, тормозов, то стремительно терял уважение, почитание, «споклонение». Мы не признавали как в наше христианское тысячелетие, так и в советско-атеистическое столетие (и после него) того, кто спасает, но молились на того, кто судит нас. Не Спаситель был нашим богом, а судья. Так и сегодня, ничего не изменилось.

Автор – заместитель научного руководителя Высшей школы экономики

Пока никто не прокомментировал этот материал. Вы можете стать первым и начать дискуссию.
Комментировать