В какую Среднюю Азию вернулись мигранты из России

Социальный протест в регионе может приобрести религиозный оттенок
Евгений Разумный / Ведомости

В конце 2010-х Средняя Азия стала крупнейшим поставщиком кадров для ближневосточных джихадистов. Только в ИГ (запрещенная в России организация) их насчитывалось от 2000 до 4000 человек. Спецслужбы региона вскрывали одну «спящую» ячейку за другой. 15 октября 2020 г. в Волгограде были ликвидированы два мигранта из Средней Азии, которые планировали взорвать монумент «Родина-мать». За месяц до этого, 7 сентября, турецкий суд за теракт в стамбульском ночном клубе «Рейна» приговорил гражданина Узбекистана Абдулкадира Машарипова к 1368 годам заключения. В своем видеообращении к родным незадолго до преступления, унесшего жизни 39 человек, Машарипов просил воспитать сына террористом. Именно среди мигрантов вербуется основная масса будущих исламских террористов, ячейки которых находили от Москвы до Сибири.

Исламизация населения Средней Азии стала набирать темп в 1980-х. Она подпитывалась скрытой безработицей, достигавшей 30% и выше. Миллионы людей были заперты в сельском патриархальном мирке и стремительно архаизировались и впадали в религиозность. В 1990-е в Средней Азии наступил экономический коллапс, доля промышленности в ВВП стран региона упала с 30–50 до 15–20%, миллионы стали безработными. Оказавшись в ловушке бедности, местное население нашло простой выход из положения: трудовая миграция в Россию. Наряду с экспортом сырья рабочая сила – самый ликвидный товар региона. В 2019 г. денежные переводы из России составили до 35% ВВП Таджикистана, до 30% ВВП Киргизии и до 15% ВВП Узбекистана.

Власти среднеазиатских республик, столкнувшись с экономическим коллапсом, пытались стабилизировать свои режимы заигрыванием с религией. Традиционный ислам ханафитского мазхаба был взят ими под жесткую опеку. За государственный счет строились мечети и медресе. В 2012 г. количество мечетей в Таджикистане (3808) превзошло число школ (3793). В Киргизии, по данным Госкомитета по делам религий, то же самое произошло в 2018 г.: 2647 и 2600 соответственно. В итоге, согласно опросам, в Таджикистане около 20% населения готовы оказать вооруженное сопротивление, если их вера будет серьезно задета.

Для региональных автократий такое бурное проявление чувств верующих представляет прямую угрозу. Ислам здесь начинает смыкаться с низовым недовольством, для которого хватает причин. Согласно отчету Азиатского банка развития за 2019 г. в Узбекистане до 20% жителей имели доход менее $2 в день. В Таджикистане треть населения жила ниже уровня бедности, в Киргизии – более четверти.

Поэтому обратной стороной взаимоотношений религиозных структур и властей стали повсеместные запреты. Запрещается посещать мечети несовершеннолетним и женщинам, вводятся ограничения на ношение религиозной одежды и платков, запрещено молиться в общественных местах и даже во время полевых работ. Нарушающих законы ждут серьезные штрафы и уголовное преследование.

Казахстан с Киргизией проводят более либеральную политику. В Киргизии свободно действует запрещенная в России организация Таблиги джамаат» – исламистская группировка, которая считается террористической в других странах региона. Но даже в Казахстане согласно опросам молодежи в 2016 г. треть молодых мусульман сталкивалась с религиозными ограничениями, а 17% – с преследованиями и дискриминацией на религиозной почве.

И до сих пор это работает: уровень терроризма в самом регионе достаточно низкий. Согласно исследованию Эдварда Лемона (Институт Кеннана) в Средней Азии и Казахстане с 2008 по 2018 г. произошло 18 терактов, при этом большая их часть пришлась на Казахстан и Таджикистан. В этих атаках погибло 142 человека. У местного терроризма нет организующей силы, и регион только поставляет пушечное мясо на внешние фабрики смерти. Те же граждане Таджикистана активно участвовали в сотнях атак террористов-смертников на Ближнем Востоке, унесших тысячи жизней.

За последний год, по данным Совета безопасности РФ, в России лишилось работы 40% мигрантов. Уехав на родину, они, конечно, пока не стали массовым пополнением для местных террористических ячеек. Вместо этого они встроились в уже имеющиеся социальные структуры. Масса недовольных своим положением мигрантов приняли участие в государственном перевороте в Киргизии. Но выступали они на стороне уже имеющихся клановых структур, а не под флагом ислама. Однако если кризис затянется, ситуация с безработицей предельно обострится. В этих условиях социальный протест на идеологическом уровне наверняка приобретет религиозный оттенок. При отсутствии дееспособных политических партий это чревато сращиванием мусульманского духовенства, клановых структур и региональных элит, что подорвет публичную власть авторитарных режимов.

Впрочем, вне зависимости от степени декларативного радикализма среднеазиатский исламизм будет играть роль архаического регулятора внутренней жизни местных обществ в условиях кризиса. Интернациональные экспансионистские утопии «всемирного халифата», как в Сирии и Ираке, вряд ли найдут почву в регионе.