«Далекая Радуга»: конец света в красивых декорациях

МХТ им. Чехова представил премьеру по фантастической повести братьев Стругацких

«Далекая Радуга» стала второй работой Андрея Гончарова в МХТ им. Чехова после «Чрева» по Евгению Замятину. Прежде этот рассказ никто в театре не ставил. Режиссер нередко выбирает сложный, неожиданный литературный материал. Драматургии он предпочитает прозу, причем зачастую новую для сцены. Повесть Аркадия и Бориса Стругацких не стала исключением.

Произведение написано в 1963 г. под впечатлением от фильма Стэнли Крамера «На берегу» о ядерной катастрофе и смерти человечества. События происходят на планете Радуга в XXIII в. Здесь течет вполне благополучная жизнь, но покой оказывается недолговечным. Ученые-физики проводят эксперименты по нуль-транспортировке, т. е. по мгновенному перебросу вещества из одной точки в другую. Следствие опытов – Волна, уничтожающая все на своем пути. Ее всегда удавалось остановить с помощью специальных машин, но не в этот раз. Из-за допущенной ошибки ситуация стала необратимой, а на планете – только один звездолет, в котором мало мест. Люди по-разному ведут себя перед лицом надвигающейся смерти. Одни пытаются спастись сами, другие спасают близких, третьи сохраняют хладнокровие и продолжают работать. В итоге все повинуются решению Леонида Горбовского, командира звездолета: улетают только дети и матери с новорожденными, а остальные остаются. Очевидно, они обречены.

Ставить в театре фантастику – решение смелое и рискованное. Ее легче представить в кино с его неограниченными возможностями по части компьютерной графики, монтажа и т. д. Впрочем, думается, даже на экран «Далекую Радугу» перенести было бы непросто. Да, в ней много диалогов – не как в пьесе, но все же. Однако это не умаляет значимости авторской речи. Она насыщает историю такими оттенками, ароматами, цветами, которые невозможно или по крайней мере очень трудно сыграть, тем более на театральной сцене.

/ МХТ им. Чехова

Например, начинается повесть так: «Он чувствовал горько-соленый запах пыли, скрипели спросонок степные птицы, и сухая трава колола и щекотала затылок. Лежать было жестко и неудобно, шея чесалась нестерпимо, но он не двигался, слушая тихое, ровное дыхание Тани». Как быть с тем, что не говорится самими героями и что невозможно изобразить внешне? Это общая проблема инсценировки прозы. На нее натолкнулся и спектакль Гончарова. Купирование авторского текста в данном случае повлекло за собой истощение атмосферы. Она стала чувственно стерильной.

То же можно сказать о спектакле в целом. Внутренний рельеф его выровнен. История большого внутреннего накала тут как-то остудилась. Стесаны пики эмоциональной жизни. Люди Радуги кажутся холодными и почти безразличными друг к другу, даже когда пробуют показать любовь, волнение, скорбь или страх. Будто только тонкий верхний слой души оказывается способен худо-бедно что-то ощущать. Речь не о том, как устроены герои у Стругацких, а о том, как это сыграно. Актеры словно избегают подключения к своим персонажам и мельчат их человеческий объем. Между ними сохраняется расстояние, заполненное иронией. Играют, подчеркивая: это не всерьез!

Чрезмерное внимание к манере говорить (несколько небрежно, якобы естественно, с узнаваемыми сегодняшними интонациями), внутренняя развернутость актеров к залу, дробление сюжета на эпизоды и попытки выудить из них поводы для зрительского смеха – вымывают из истории глубинные слои. Спектакль очень старается казаться легким, а рискует получиться вместо этого – или вместе с тем – поверхностным.

Общая тенденция не отменяет отдельных выразительных решений. Хотя некоторые из них даже решениями не назовешь – это может быть просто одно живое слово. И оно действует, потому что как бы разрывает пленку, покрывающую нутро этих героев. Мастерство артистов и их возможности не вызывают сомнений. Только они пока не столько играют, сколько демонстрируют наброски, штрихи своих будущих ролей.

/ МХТ им. Чехова

В чем спектакль безупречен, так это в сценографии. Пространство безжизненно, аскетично и при этом восхитительно красиво. Оно застроено фактурными, как будто шершавыми, бело-серыми блоками, напоминающими поверхность Луны. Похоже на пустыню, но не с сыпучими, а с застывшими песками – на пустыню правильной формы. Это своего рода холст, на котором светом, дымом, паром рисуются и степи, и звездолеты, и весь мир Далекой Радуги.

Хотя, надо сказать, даже этим геометрическим совершенством любуешься как-то рационально, умозрительно. И историю воспринимаешь так же, внечувственно. Жизнь планеты и населяющих ее людей остается действительно далекой.

Ответить на вопрос, о чем же спектакль, – непросто. Он почти не выделяет ни одну из вшитых в текст тем, но и не отсекает тоже. Добавляет ли новые? Нет. Ответственность, выбор, власть, любовь и нелюбовь, порабощенность человека собственными изобретениями и в целом вопросы человечности – все это, как и многое другое, так или иначе звучит. Что-то звонко, что-то глухо, отдаленно, но звучит.

Но есть здесь две акцентные точки. Не главные, возможно, но значительные. Где-то между ними, вероятно, расположилась сердцевинная мысль постановки. «Очень хочется жить», – говорит Ламондуа. Слова намеренно отделены от общего потока речи паузами. Они сказаны по-человечески пронзительно и ясно, тихо и очень просто. А вторая точка – подвесной камин, который ближе к концу вдруг начинает раскачиваться, напоминая колокол. Тот самый колокол, который звонит по тебе.