Статья опубликована в № 4826 от 04.06.2019 под заголовком: Максим Акимов: Чиновники не доверяют бизнесу, а он – государству

Максим Акимов: «Чиновники не доверяют частному бизнесу, а он – государству»

Вице-премьер Максим Акимов – о взаимоотношениях бизнеса и государства, привлечении частных средств в инфраструктурные проекты и о цифровой экономике

Цифровизация прочно обосновалась в повестке российских властей, и у руля программы в мае прошлого года в должности вице-премьера встал Максим Акимов. Буквально накануне выхода интервью он впервые обсуждал с президентом России Владимиром Путиным развитие искусственного интеллекта, а месяцем раньше – расчистку частот для сетей связи 5G. Что объяснимо: внедрение этих технологий Акимов в интервью «Ведомостям» сравнивает с распространением электричества в эпоху строительства индустриальной экономики. Еще одна сфера, которую курирует Акимов, – транспорт, и тут задач не меньше – например, создание в стране в ближайшие шесть лет высокоскоростного железнодорожного движения.

– В ближайшие шесть лет правительство будет реализовывать комплексный план развития магистральной инфраструктуры. Если привлечь необходимые частные средства – а это более 3 трлн руб. – не удастся, какие проекты нужно осуществить в первую очередь?

– Больших рисков нет – мы не собираемся привлекать большие деньги, не считая концессий в автодорогах с капитальным грантом со стороны государства, а также строительства [инфраструктуры] высокоскоростного железнодорожного движения. В остальных направлениях есть разделение – например, если это инфраструктура морских портов, частные инвесторы финансируют мощности по перевалке. Финансирование железнодорожной инфраструктуры заложено в долгосрочную программу развития РЖД. Пока не сложилась лишь модель по терминально-логистическим центрам, но это прерогатива частного капитала, и не понятно, зачем субсидировать создание новых мощностей по контейнерной сухой и портовой перевалке. Все, что касается федеральной инфраструктуры – аэродромов, мостов, обходов городов, строительства дороги Европа – Западный Китай (ЕЗК, дублер М7. – «Ведомости»), автодорожной части плана и проекта Северного морского пути, – эти проекты мы не можем не завершить. Не можем отменить строительство ледокольного флота, создание навигационной инфраструктуры, мощностей, обслуживающих перевалку сжиженного природного газа, – иначе мы потеряем рынки, прежде всего Юго-Восточной Азии. Может не хватить строительных ресурсов, но больших рисков с точки зрения привлечения финансирования нет. На ЕЗК мы частные деньги точно найдем и даже пересчитаем финансовую модель, чтобы оставшиеся деньги бюджета перекинуть на другие проекты. Эта магистраль очень востребована. Проект «Меридиан» (частная трасса, которая должна соединить Западную Европу и Китай. – «Ведомости») также может быть реализован: хотя он и нацелен только на транзитные перевозки, если инвесторы уверены в нем – пусть реализуют.

Придут ли инвесторы

– Есть ли уже интерес со стороны частных инвесторов к проектам из плана?

– Мы обсуждаем конкретные проекты с РФПИ, ВЭБом, Газпромбанком, УК «Лидер», со всеми крупными игроками. Все финансирование комплексного плана сдвинуто на 2021–2024 гг., время для обсуждения участия частного капитала есть. Другой вопрос, что 6 трлн руб. (общая стоимость комплексного плана развития магистральной инфраструктуры. – «Ведомости») не хватит на инфраструктурный прорыв, это самый минимум для страны с инфраструктурным дефицитом. Риски не в деньгах. Риск в том, что мы направили значительные ресурсы в мощности по перевалке и экспорту угля, а этот рынок очень волатильный. При неблагоприятной конъюнктуре частные партнеры начнут отказываться от проектов, в которых сосредоточен примерно 1 трлн руб.

– Каких механизмов инвесторам не хватает, чтобы увеличивать инвестиции?

– Я бы задумался над расширением механизма гарантий по доходности с трех до шести и более лет. Но механизмы есть, и инвесторы не просят что-то поправить. Модель привлечения средств, например, в автодороги создана – не думаю, что нужны правки. Общая проблема в доверии, а не в том, что не хватает законов. Чиновники не доверяют частному бизнесу, а он – государству. Есть плохой опыт в регионах, когда при смене власти разрываются концессионные соглашения по ЖКХ, в дорожной сфере.

– 6 трлн руб. – минимум, а сколько нужно для инфраструктурного прорыва?

– Если очень осторожно оценивать способность экономики абсорбировать деньги без рисков ее перегрева, оптимальная сумма – рост расходов в 1,5 раза до 10 трлн руб.

– Если бы удалось найти эти деньги, что еще нужно построить?

– Обходы крупных городов, шире вовлекать железнодорожную сеть в систему общественного транспорта, вообще развивать его в крупных агломерациях, но не достраивать чудовищные проекты метрополитена, а строить легкие в эксплуатации рельсы. Развивать городской электрический транспорт, авиационные перевозки (субсидирование маршрутов и развитие авиационной инфраструктуры) и прежде всего сеть автомобильных дорог, где дефицит самый большой.

– С использованием средств частных инвесторов строились почти все платные автотрассы. Сейчас они работают на платной основе, но толп людей там нет.

– Я за более быстрое развитие публичной услуги и публичного сектора, меня даже некоторые обвиняют в том, что я социалист (смеется). Я очень осторожно отношусь к концессиям в сфере IT и проектам ГЧП, где они замещают дефицит финансирования публичного сектора, но дороги не тот случай. А если там нет толп, это риски инвестора, которые мы закрываем гарантированной минимальной доходностью.

– Вы сказали о проблеме нехватки строительных материалов, цены взлетели уже на многие стройматериалы. Достаточно ли мониторинга цен?

– Недостаточно. Зайдите в регионы – строить очень сложно: всюду коррупционные связи. Мы с ФАС продумываем, как на цифровой основе этому безобразию положить конец. Вторая проблема – сезонность, например цен на битум. Ее нужно решать с помощью логистики и создавать системы хранения, причем участники рынка готовы инвестировать в них, если будет подготовлена нормативная база. Также необходимо оптимизировать средства доставки, шире использовать реку. По мощностям перегрузки нет – в пике мы выйдем максимум в 70% загрузки, спрос на битум, щебень, песок в среднем вырастет на 45–48%.

Максим Акимов
заместитель председателя правительства России
  • Родился в 1970 г. в Малоярославце (Калужская обл.). Окончил исторический факультет Калужского государственного педагогического университета им. К. Э. Циолковского. Кандидат исторических наук. Два года отработал учителем истории в средней школе. Служил в армии
  • 1994
    руководитель компании «Файнарт-аудит»
  • 1996
    председатель региональной комиссии по рынку ценных бумаг Калужской области
  • 1997
    замдиректора департамента экономики и промышленности правительства Калужской области, с 2001 г. – первый заместитель председателя областного комитета государственного имущества, в 2004 г. занимал пост министра экономического развития
  • 2004
    первый заместитель городского головы, затем городской голова Калуги
  • 2007
    заместитель губернатора Калужской области
  • 2012
    с 22 мая – заместитель руководителя аппарата правительства Российской Федерации, с 24 мая 2013 г. – первый заместитель
  • 2018
    с 18 мая – заместитель председателя правительства

Но есть другая проблема со строительными мощностями – люди и компании. Затянувшаяся модернизация строительных расценок больно ударила по строительному комплексу, мы так всех просто закопаем и строить будет некому. На некоторые объекты из комплексного плана уже на пятый тендер никто не приходит, потому что альтернатива для строителей – обанкротиться или сесть в тюрьму, ну или и то и другое. Беспрецедентно успешные усилия ЦБ и Федеральной налоговой службы по обелению рынка также сыграли свою роль. Тут не упрекнешь правоохранительные органы, но проблему нужно решать. К прежним временам возвращаться, конечно, не стоит, но необходимо трезво смотреть на вещи и более гибко работать с расценками, предусматривать возможность корректировки проектно-сметной документации. С такой проблемой мы уже столкнулись в ЦКАД – невозможно спланировать громадный проект без изменений. Сейчас начнем проектировать ЕЗК – будет то же самое. Потребуется корректировать проектно-сметную документацию – значит, не сможем выполнить все работы – не получим сверх авансы – не закупим материалы – рухнет стройка – она подорожает – понадобится скорректировать проектно-сметную документацию, и начинай сначала.

– Что вы предлагаете сделать?

– Мы с [курирующим строительство вице-премьером] Виталием Леонтьевичем Мутко и министром строительства Владимиром Якушевым понимаем, как из этого вылезать. Нужно менять систему работы с расценками, цикл проектирования, сопровождать проекты на цифровой основе, как это сделано в «Атомэнергоэкспорте». «Росатом» научился в онлайн-режиме корректировать проектно-сметную документацию, не вываливаясь за сметную стоимость контракта. Я готов декларировать от имени правительства, что наш строительный блок точно знает, что делать.

– У строителей есть шутка, что человек, построивший самую современную по европейским меркам дорогу, в России немедленно угодит за решетку. Есть ли проблемы с техническим регулированием?

– Есть проблемы с техническим регулированием, с новыми материалами, но мы здорово продвинулись, таких больших проблем, как пять лет назад, нет.

Где возьмет начало ВСМ

– Почему вам не удалось убедить президента в необходимости строительства ВСМ Москва – Казань и было решено сначала проектировать и строить ВСМ Москва – Санкт-Петербург? ВСМ Москва – Казань более проработанный проект. Когда вернетесь к нему?

– Каждый проект стоит около 1,5 трлн руб., строительный цикл в обоих случаях занимает около 4,5 года, проектирования – полтора года. Объединенная модель [Санкт-Петербург – Москва – Казань] выглядит значительно лучше модели ВСМ Москва – Казань с точки зрения финансовой устойчивости, пассажиропотока.

– Когда может быть открыто движение между Санкт-Петербургом и Казанью?

– Мне бы хотелось мечтать, что до 2027 г. Что мы не успеем угробить проектно-сметную документацию ВСМ Москва – Казань, она не устареет. Хорошо, что в проект была добавлена ВСМ Москва – Санкт-Петербург, новое плечо с точки зрения локализации производства подвижного состава нам добавит еще 36 единиц. Это очень простой вопрос – страна будет иметь высокоскоростное движение или нет.

– Вам известно о готовящейся сделке по покупке ВЭБом строительных инфраструктурных подрядчиков – «Мостотреста» и ГК 1520? И не смущает ли вас еще бóльшее огосударствление сектора?

ВЭБ не выходил в правительство с этим вопросом, мне об этом ничего не известно.

– Вы поддерживаете строительство трассы Джубга – Сочи и моста на Сахалин?

– Джубга – Сочи – это точно не проект текущего цикла. У нас достаточно транспортных инфраструктурных проектов, которые необходимо завершить к 2024 г. Про мост на Сахалин пока тоже рано говорить.

– Главный кандидат на строительство крупнейших готовящихся проектов – моста через Волгу, на Сахалин, дороги Джубга – Сочи – «Мостотрест». Видите ли вы на рынке других инфраструктурных строителей, которые могли бы выполнять такие крупные контракты? И велик ли риск, что такие заказы сконцентрируются в одних руках?

– Риски концентрации и технической зависимости от подрядчика всегда есть, но внедрение, например, BIM-технологий – дорогая вещь. Технологически «Мостотрест» – один из лидеров в отрасли, это команда очень компетентных людей. Я не чувствую большой угрозы, другие компании есть: М11 строит итало-турецкая компания ICA, «Мостотрест» не строит «Тавриду» в Крыму (исполнитель работ по строительству – АО «ВАД». – «Ведомости»), есть крупные стройки, которые реализуют еще другие компании, не говоря уже о регионах.

– Долгое время обсуждалась либерализация рынка локомотивной тяги, но сейчас она сошла на нет.

– Идет напряженный диалог и моделирование, но нужно сделать недискриминационный рынок, который бы не наносил прямой ущерб финансовой модели РЖД. Идеологически никто не против, технически пока не ясно, как это реализовать, это неконкурентная сфера.

Как работать с данными

– Вы говорили, что скептично относитесь к реализации IT-проектов по модели ГЧП. Можете ли привести примеры ГЧП, которые вам предлагали, но вы их зарубили?

– Можно я не буду называть компании-инициаторы? Например, предлагали создать ядро и API (сервис внешнего интерфейса. – «Ведомости») для доступа к медицинским данным, а зарабатывать планировалось на подключении к этому сервису третьих лиц. Или единая образовательная платформа под авторством единого поставщика контента, а кто захочет в нее вступить – платит членский взнос. Это ГЧП? Нет, это называется «частное налогообложение», и оно вызывает во мне естественный душевный протест.

– Удачные примеры развивались иначе?

– Как пример я напомню чрезвычайно тяжелую дискуссию с ЦРПТ [Центром развития перспективных технологий] по вопросам оборота данных в системе маркировки. Она закончилась очень конструктивно, мы сейчас посмотрим, как получится на практике. Поначалу соглашение выглядело совсем по-другому, но мы заняли довольно принципиальную позицию: раз уж принято решение, что это общественное благо, способы монетизации этих данных мы сильно ограничиваем.

– А как регулировать доступ частных компаний к государственным данным?

– Мы видим свою роль в другом: мы должны сделать возможным встраивание государственных сервисов в архитектуру частных приложений. Есть хороший, но печальный пример: утрата близкого человека. Для государства нет разницы, какая компания встроит в сервис услугу по получению необходимых документов. Если процесс начинается с неких ритуальных услуг и заканчивается услугами оформления места погребения и там внутри сидит маленькая государственная услуга, то я должен отдать ее в виде открытого интерфейса так, чтобы любая компания – подчеркиваю, любая, а не назначенная местным муниципалитетом – получила эту услугу. То же самое касается переезда на новое место жительства, рождения ребенка, поступления в вуз. Мне в принципе все равно, будет потребитель госуслуг видеть себя входящим через ворота условно «Яндекса» или Mail.ru или он получит этот сервис на портале госуслуг. Мне главное, чтобы он его получил в цифровом виде.

– Были ли подобные инициативы у Сбербанка?

– В ЕСИА [Единой системе идентификации и аутентификации] можно будет привязать свой профиль к профилю Сбербанка и потом ходить через ворота Сбербанка на любые госуслуги, даже не замечая этого. Но профиль в ЕСИА придется создать, иначе мы просто человека не соберем. Например, если вы одновременно житель Москвы, пользователь муниципальных и федеральных услуг, клиент Сбербанка и при этом будете считаться за нескольких разных людей, то ни о каких сквозных бесшовных сервисах не может быть и речи. Для закрепления нужна ЕСИА, где биометрический профиль может быть базой. Мы не будем каждый раз заставлять человека использовать его биометрический профиль. Не создавать профиль в ЕСИА – это тоже выбор, но если вы хотите получать связанные госуслуги, то придется это сделать. Но подчеркну, что нельзя отказаться от целостной системы, тем более отдать ее в частные руки. Некоторые предлагали: «отдайте нам ЕСИА, мы там повоюем».

– Где граница между встраиванием услуг и торговлей данными?

– Она проста. Если вы даете согласие на использование данных вашего ребенка для получения услуг образовательного приложения, то это ваше решение. А делать так, что давайте мы соберем со всех данные, а потом все раздадим, – это неправильно.

– Обезличивание не помогает?

– Работу с обезличенными данными точно нужно будет разрешать, и это очень большой вызов, возникший за последний год. Машину можно обучать лишь на гигантских массивах данных, изображений, образов, речи, звуков. Контроль над адекватностью алгоритмов обезличивания данных – очень важная задача, которую надо технологически решить, или мы отстанем в сфере искусственного интеллекта. Потому что, если мы этого не сделаем, например, с медицинскими снимками, мы заплатим за это жизнями или заплатим зарубежному дяде, который будет нам продавать GE, Philips, Toshiba и Huawei, и в собственном здравоохранении у нас не будет такой компетенции.

– Есть мнение, что общественный договор XXI в. строится на том, что мы отдаем свою приватность в обмен на какие-то приятные бонусы.

– Это не договор, а один из ключевых социальных конфликтов, если говорить о глобальной повестке. Если данные – это такие же факторы производства, как станки, оборудование и земля, то за них тоже будет большая борьба, это не будет «сладенький» общественный договор, мы будем долго к нему идти.

– У вас на руке умные часы. Вы знаете, какие данные о вас они отдают, и как вы с этим живете?

– Я думаю, что стоимость этих часов и случайность их покупки не предполагают наличия в них незадекларированных возможностей. Вопрос – что делает то приложение, куда эти данные поступают, но я не сильно боюсь: я дал согласие на их использование и обменял их на очень удобные сервисы. В целом носимые устройства – это гигантские перспективы для кастомизации всего.

Барьеры для 5G

– Давайте обсудим 5G. На каком этапе находится процесс расчистки частот? Вы на конференции ЦИПР [«Цифровая индустрия промышленной России»] упоминали, что к вопросу подключился вице-премьер Юрий Борисов. Что конкретно это дает?

– Первое. Мощного союзника. 5G – это загрузка нашей промышленности новыми компетенциями, заказ для отечественной радиоэлектронной промышленности. Второе. Производство телекоммуникационного оборудования крайне привлекательно для индустрий, на развитии которых сосредоточены мои коллеги в правительстве – даже больше, чем я. И есть третья сторона, почему Юрий Иванович мой союзник и почему я вовлек его в эту работу. Основные пользователи привлекательного диапазона 3,4–3,8 ГГц – «Роскосмос» и Минобороны. Сейчас в процесс активно включился «Ростех» – мощный игрок на этом поле. Потому что, если одни лишь операторы будут бегать и кричать по рынку «нам надо», из этого ничего не выйдет. А если в хорошем смысле объяснить, почему это надо очень многим структурам, то получится очень гармоничная история. Частоты придется освобождать.

– По вашим ощущениям, этот диапазон будет расчищен и доступен для операторов?

– Я считаю, что это вопрос выживания, если мы не хотим проиграть технологическое лидерство. Точно так же как искусственный интеллект – это вопрос масштабного внедрения. Если его не будет, нашу экономику можно будет списывать. Невозможно было построить индустриальную экономику без электроэнергии. Сети 5G и искусственный интеллект – ровно такая же электрическая энергия.

– Если мы решим делать конверсию, будут ли это частотные аукционы?

– Мы бы хотели аукционы, чтобы была рыночная модель. Мы для того и чистим. Если не чистить сеть и делать компромиссное решение с инфраструктурным оператором...

– Вы поддерживаете модель инфраструктурного оператора?

– Нет, не поддерживаю, она является вынужденной. Я считаю, что мы имеем все блага в сфере телекоммуникации только потому, что за наш кошелек насмерть бьются четыре крупных игрока. Здесь очень уместна конкуренция.

– Как на телекоммуникационный рынок повлияет внедрение eSim?

– Очень перспективная технология. Там много регуляторики, которую мы пока не доделали: начиная от механизмов хранения ключей и требований к хранению информации о них, адаптации механизмов шифрования и заканчивая необходимостью личной явки в магазин за картой. ESim избавляет человека от этой необходимости. Технология важна опять же для интернета вещей – прежде всего для носимых устройств в сфере персональной медицины, фитнес-трекеров, но в том числе и для мобильной связи. Вместе с операторами мы будем стремиться как можно быстрее внедрить технологию. Но операторы сами пока что скептичны, потому что у них есть сегменты, в отношении которых они побаиваются. Я не буду раскрывать детали нашего с ними диалога. Но мы хотим эти опасения преодолеть, я большой сторонник этой технологии. В мире пока только порядка 70 устройств ее поддерживают, и это не очень много.

Вице-премьер и великая дивергенция

В этом году Максим Акимов защитил кандидатскую диссертацию по истории «Феномен великой дивергенции в современной зарубежной историографии (вторая половина XX – начало XXI в.)». Под «великой дивергенцией» М. А. Акимов понимает «долгий и многоаспектный исторический процесс превращения западноевропейских народов и части Нового Света в наиболее богатое, развитое в экономическом и научно-техническом отношении, а также могущественное в военном отношении население земного шара», отмечает в отзыве на диссертацию Акимова доктор исторических наук Наталья Таньшина.
«Мир коренным образом меняется, – сказал Акимов «Ведомостям». – Это связано с болезненным для западного мира подъемом Юго-Восточной Азии, Китая и в перспективе – Индии. Еще 15–20 лет назад люди ждали, что два с половиной века колоссального разрыва между развитием стран северных морей, или, как сказал бы [американский философ и социолог Иммануил] Валлерстайн, ядром западного мира, и всем остальным миром закончатся большой конвергенцией. На наших глазах этот разрыв исчезнет уже совсем, и единственным неохваченным континентом останется Африка. Это создает колоссальные экономические и даже военные риски для мира. Технологическая война между Китаем и США пока лишь мягкое толкание локтями. Мы не увидим в ближайшее десятилетие розовой и гармоничной картины. Я это говорю с сожалением, потому что мне хотелось бы жить в более свободном и менее фрагментированном мире. Если брать нашу страну, мы должны больше уделять внимания проблемам бедности и колоссального имущественного и доходного неравенства. Моя личная точка зрения – нам ничто не мешает двигаться в сторону модели развития скандинавских стран: больше денег тратить на здравоохранение, образование и благосостояние граждан».
«Мы живем в опасное и интересное время, и мир будет трясти, пока новая модель не установится. Мира, в котором США являются безусловным лидером, больше нет», – добавил вице-премьер.

СвернутьПрочитать полный текст

– С точки зрения безопасности – есть ли какие-то неразрешимые противоречия с ФСБ?

– Мы пока таких не выявили, у нас идет диалог. Он, как всегда, непростой, но со структурами ФСБ и ФСТЭК [Федеральная служба по техническому и экспортному контролю] у нас идет очень конструктивная работа. Там реально работают люди с техническим образованием, которые мыслят не мифами, а реальными угрозами. Нам они об этих угрозах говорят, мы стараемся их как-то обсуждать. Например, большой компромисс, которого мы достигли, продвигая облачную подпись, тоже будет большим плюсом для рынка. Надеюсь, мы скоро примем такой законопроект.

С электронным паспортом

– Нам стало известно, что вы в конце апреля посещали «Лабораторию Касперского». У них после последней покупки собрался внушительный стек отечественных технологий. Обсуждается ли идея формирования и экспорта большого пакета российского софта?

– Да, обсуждается. Детали сказать не могу, это очень чувствительная вещь, она касается частного игрока, наших сложных переговоров с международными партнерами. Но я точно могу сказать, что мы имеем очень серьезную и активную позицию. Мы считаем, что за последние два года мир очень сильно поменялся. Мы имеем явную дуополию на рынке, но она исчезнет вместе с рынком интернета вещей. И мы с точки зрения безопасности хорошо выглядим в промышленных системах, в интернете вещей и в мобильных платформах, коих мы теперь имеем не одну, а две («Аврора» и разработка Евгения Касперского. – «Ведомости»). У нас есть потенциал, и нам надо работать над развитием экосистем, в том числе в других странах. Ведь рынок ЕАЭС невелик – это 220 млн человек. Так что надо сотрудничать с Индией, Китаем и т. д. С точки зрения экспортного потенциала точно есть куда идти. И мы не виноваты, что западные страны сами себя скомпрометировали.

– Расскажите про разработку электронного паспорта.

– Решение должно состояться летом. Дольше ждать мы не можем, иначе у нас встанет вся инфраструктура: ЕСИА, портал госуслуг. Мы не понимаем, с каким формфактором имеем дело, если не решим, каким будет дизайн электронного паспорта. Сейчас на столе два предложения: одно предложение второго поколения – это пластик с чипом. Другое предложение – это пластик без чипа, потому что все, что вы можете знать о себе, вы и так носите с собой на мобильном устройстве.

– Вы имеете в виду мобильное приложение?

– Да. Поэтому есть серьезный вопрос, тратить ли 144 млрд руб. на распространение карт с чипом, и мы сейчас его обсуждаем. Потому что есть и угрозы, и ситуации, при которых чип нужен, но насколько они критичны – это очень большой вопрос.

Я поручил сделать дискуссию более интенсивной, привести эти два кейса к стандартному виду, чтобы мы могли доложить руководству. Летом мы обязаны завершить эту дискуссию. Цель – выйти на модель, при которой общение с государством будет в облаке. Если у вас есть идентификатор, к которому привязана ваша фотография, некая защита, которая усложняет подделку, есть некий QR-код, который позволяет считать [определить], кто вы такой, то все остальное – от полиса медстрахования до водительских прав – уже есть в облаке. Индия пошла еще дальше и отказалась даже от такого формфактора в пользу полной биометрии. Правда, у них зашкаливает процент ошибок (по-моему, 18%), но они упорно идут по этому пути. Думаю, что у них все шансы, чтобы, пять лет страдая и совершая ошибки, стать глобальными лидерами. Потому что, имея такое население и такой глобальный опыт, они потом смогут позволить себе все, что угодно, и будут миру навязывать свои решения. Наши коллеги из Китая, например, на такие меры пока не решились.

– Вы поддерживаете введение электронных виз?

– Это нужно делать. Мы получим огромный поток туристов в Санкт-Петербург, Владивосток, Москву, прежде всего мобильных авиапассажиров. Недавно мы обсуждали проблему с коллегами в Санкт-Петербурге: туристический лайнер – это прекрасно, но этот турист ничего не дает городу (не ест, не спит, не развлекается, не пьет алкоголь – у него все на лайнере). Мы должны охотиться за туристом, который сам свободно ездит по миру. Опыт с Fan ID показал (по паспорту болельщика иностранцы могли въезжать в Россию без оформления визы за 10 дней до и в течение 10 дней после окончания матчей чемпионата мира по футболу 2018 г. – «Ведомости»), что мы можем это сделать. Что у нас шпионы и диверсанты понаехали? Вопросом активно занимается Ольга Юрьева [Голодец, вице-премьер], мы помогаем по электронной части.

Экономика должна быть цифровой

– Что происходит с «Цифровой экономикой»? Еще недавно ее не было в электронном бюджете – это не влияет на исполнение самого проекта?

– Нет, из 102 млрд руб. мы уже довели до Минкомсвязи 68 млрд. Сейчас вот отменили небольшой конкурс на разработку стандартов цифровой трансформации компаний, потому что возникла большая дискуссия. По каждому расходу я приглашаю к себе людей, и они мне рассказывают: куда, какой будет результат, как мы его предъявим, как обоснуем. Здесь нужно двигаться очень внимательно. Сейчас объявили первые 12 тендеров на подключение социальных объектов. Мы сначала заявили 42 000 школ, в итоге осталась 31 000, потому что за это время провели колоссальную инвентаризацию и сверили списки по всей стране. Пока подключали больницы, обнаружили 40 штук неизвестных обществу больниц. Как-то они там жили. Так и здесь – это важная работа, пока мы ее не сделаем, не можем уточнить деньги. Так что не вижу большой проблемы, главное – потратить эти деньги с умом. «Цифровая экономика» – это 240 млрд руб. на шесть лет. А что приоритетнее? Если субсидирование процентной ставки – то на какие инструменты? Если на промышленные внедрения – то какой степени зрелости? Нет, давайте докапитализировать экосистему стартапов. Это же очень живой диалог. У нас есть отличный пример реализации нацпроектов, например в сфере дорожной стройки. Это просто: довел субсидию до региона, проконтролировал, чтобы дошла, поторговал, сделал систему общественного контроля, раздал приложения, где вы становитесь народным контролером строительства дорог. А в «Цифровой экономике» нет таких простых решений. Я уж не говорю, что это всегда заканчивается плохо, приходит Генпрокуратура и говорит: «У вас тут прописано – искусственный интеллект одна штука». Вы смеетесь, а в нацпроекте так и написано – одна учетная единица. В электронном бюджете есть жесткие правила, а мы с ними работаем и выживаем.

– Но когда аппарат правительства пишет, что при необходимости быстро развиваться у нас в Минкомсвязи критически плохо с дисциплиной, вы видите там проблемы?

– Не вижу я, что там критически плохо с дисциплиной. Там сложная ситуация с точки зрения управления, но она исправляется. У Минкомсвязи был сложный период, и он еще длится. Это то же самое, как если бы вы 10 лет назад попробовали собрать Банк России на зарплате в 60 000 руб. Тогда банкир был самой оплачиваемой профессией. Сейчас это IT-специалист. Любой разговор начинается: «Здравствуйте, моя зарплата – 150 000 руб.». Это очень тяжелый рынок, энтузиастов немного, привлечь сложно, и я не намерен вдобавок долбать их исполнительской дисциплиной. Многие нападают на Минкомсвязи, но здесь я бы хотел поддержать коллег.

malligor
12:07 04.06.2019
Обстоятельное интервью. Погружение в проблему бывает глубокое и широкое. Здесь второй вариант. Безусловно, знает много и во все старается вникнуть. Чудес не бывает, на регулирование всех проектов никакого вице-премьера не хватит. Чего не удалось увидеть... Представляется, что процесс государственного регулирования предполагает установление приоритетов, стратегических принципов и основ коммерческой деятельности субъектов предпринимательства в определенной сфере, что в свою очередь предполагает распределение сфер ответственности, защиту государственных интересов, сохранение госмонополии на неконкурентных либо слабоконкурентных направлениях путем создания и определения условий функционирования госкомпаний (госкорпораций), способных выступать локомотивом развития защищаемых экономических отношений. По поводу приоритетов что-то не задалось. С одной стороны шесть трлн рублей не хватает, но строительство ВСМ ставим во главу угла. Для чего требуется увеличение скорости передвижения пассажирских поездов с точки зрения экономики? Для увеличения пассажиропотока. А пока спрос на обозначенных направлениях остается стабильным. При этом необходимо учитывать прерогативы развития авиационного транспорта с учетом российской территориальной "огромности". Попытка разгрузки самолетов скоростными поездами даст сомнительный ожидаемый эффект, не будет способствовать развитию авиационной инфраструктуры, отвлечет значительные ресурсы от иных востребованных проектов, способных дать глобальный экономический стимул развития на длительную перспективу. Теперь что касается ЕЗК и Меридиана. Такая же странность. ЕЗК предполагает не только кумулятивный эффект, но и гарантированную рассчитанную рентабельность, а также комплексное решение вопросов безопасности и не только транспортной. Так какой к черту частный конкурент в виде Меридиана? Дальше. Говорит об отсутствии туристической инфраструктуры, и при этом ни слова об автомобильном туризме с вытекающими выводами необходимости ее создания от Приморья до Санкт-Петербурга с задействованием материальных и нематериальных активов субъектов РФ. Вызывает опасения вялая позиция Правительства по защите государственных интересов при строительстве портовых и перевалочных мощностей на стратегических направлениях грузоперевозок, обусловленных геополитическими интересами страны, где контрольный имущественный пакет должен быть исключительно в руках государства. В очередной раз поднимается проблема корректировки смет по госконтрактам. С учетом позиции вице-премьера, в бюджете никаких средств не хватит, а долгостроев прибавится. Другое дело, что возникающие в процессе строительства автодороги проблемы должны свидетельствовать о ненадлежащем качестве проекта и подвигать к рассмотрению законодательного закрепления реализации крупных автодорожных строительств госкомпаниями, что при соответствующем контроле приведет к значительной экономии и разрешению юридически-спорных проблем. Отрадно видеть профессиональное знание руководителем такого уровня особенностей функционирования цифрового направления. Тем не менее обозначенные проблемы - результат отсутствия понимания, какие государственные интересы здесь должны быть защищены. Поэтому перед обсуждением упомянутых проектов стоило сосредоточиться на правовом регулировании охраняемых данных и процессов. И теперь о главном. Бизнес в России давно привык, что ему можно все, а размер этого всего регулируется лишь крупностью компании с соответствующими лоббистскими возможностями. Чиновник должен не доверять бизнесу, ибо цели у сторон разные (кто-бы что не говорил). У бизнеса - всегда прибыль, у чиновника - всегда - государственная целесообразность. И цели эти далеко не всегда совпадают, а потому требуют разработки, установления и соблюдения понятных и бизнесу и чиновнику правил взаимодействия. Бизнес тоже должен понимать, что государство - это достойный уважения партнер, а не пластилиновая всем доступная корова.
10
Комментировать