Михаил Гордин: «У нас запрет только на вранье»

Подготовка инженерных кадров становится одной из ключевых задач для российской экономики на фоне курса на технологическое лидерство и развитие собственного производства. Согласно прогнозу Минтруда, в 2026–2032 гг. экономике потребуется 12,2 млн работников, в том числе для замещения выходящих на пенсию сотрудников и создания новых рабочих мест. Среди наиболее востребованных специалистов с высшим образованием ведомство выделяет инженеров, IT-специалистов, врачей, педагогов и ученых. В ответ на растущий спрос государство увеличивает подготовку технических специалистов: на 2026/27 учебный год по инженерным направлениям выделено 263 800 бюджетных мест – больше, чем по любой другой укрупненной группе специальностей, или 45% от общего бюджетного приема. Одним из ведущих центров подготовки инженерных кадров в России остается Московский государственный технический университет (МГТУ) им. Баумана. В 2026 г. университет сохранил 2-е место в рейтинге лучших вузов России RAEX-100, уступив только МГУ им. Ломоносова. При этом по показателю востребованности выпускников работодателями Бауманка заняла 1-е место. «Ведомости» поговорили с ректором университета Михаилом Гординым о растущем интересе абитуриентов к инженерным специальностям, изменении требований работодателей к выпускникам, перспективах IT-образования и развитии научно-производственной деятельности вуза.

– Приемная кампания прошла штатно. В этом году абитуриенты даже чаще, чем в прошлом, подавали документы онлайн. Но вообще, нам больше нравится, когда ребята приходят в университет лично. Это и живое общение, и возможность дополнительно сориентировать их и помочь выбрать направление и образовательную программу, которые им действительно подходят. Онлайн или по телефону это сделать сложнее, поскольку при выборе нужно учитывать много разных аспектов.

– Средний балл общего конкурса увеличился с 85,7 до 90,43, т. е. почти на пять баллов. Но это не только наша заслуга. Средний балл ЕГЭ по математике вырос примерно на четыре балла, по физике – чуть меньше, по русскому языку, насколько я помню, практически не изменился. Поэтому, по моей оценке, около трех – трех с половиной баллов прироста связано с результатами ЕГЭ, а остальное – с ростом интереса к поступлению к нам. При этом бюджетный прием по количеству практически не изменился, мы только немного перераспределили места между направлениями.

Мы смотрим не только на средний балл общего конкурса, но и на показатели по другим траекториям поступления – среди олимпиадников, по целевой, отдельной и особой квотам. У олимпиадников средний балл примерно такой же, как в общем конкурсе, – 89,7 против 90,43. По целевой квоте он составил 79,5 балла, по отдельной – 83,46, особой – 80,66.

В целом мы не видим большой разницы в абитуриентах, поступающих разными путями. По отдельной квоте поступают участники СВО и члены их семей, у них свой конкурс. По особой квоте показатель несколько ниже – там, понятно, речь идет в том числе об абитуриентах с ограниченными возможностями здоровья.

– В этом году без вступительных испытаний (БВИ) поступили 529 человек против 520 годом ранее – примерно 13% бюджетного набора. Для нас это вполне нормальная рабочая цифра. При этом на 10 образовательных программ в этом году вообще нельзя было поступить по общему конкурсу. Одно направление подготовки у нас может быть разбито на несколько программ, и если на направление в целом общий конкурс сохранялся, то на отдельные программы все места занимали олимпиадники, целевики и поступающие по квотам. Это связано с высоким интересом к этим специальностям.

Для нас важно не столько количество олимпиадников, сколько их распределение по специальностям. В этом году их стало больше на машиностроительных направлениях и чуть меньше на IT, чем в прошлые годы. Мы хотим, чтобы они более равномерно распределялись между направлениями и чаще выбирали основные инженерные специальности.

Для этого не требуется менять законодательство: вуз может самостоятельно устанавливать соответствующие требования. Надеюсь, общие правила приема сильно не изменятся – и тогда в следующем году мы сможем это отрегулировать. Речь не идет о том, чтобы меньше принимать олимпиадников: в целом у нас с ними нет проблем. На определенные специальности право поступления БВИ будут давать только олимпиады более высокого уровня, а результаты других олимпиад можно будет использовать при поступлении на другие специальности. Например, второй год подряд на «Ядерные реакторы и материалы» нет мест для поступающих по общему конкурсу. В этом году там было 37 бюджетных мест: 10 заняли поступающие по БВИ, девять – по квотам и 18 – по целевому приему. На самых популярных специальностях на общий конкурс также остаются буквально единицы мест, а проходные баллы заметно выросли. Поэтому качество приемной кампании мы оцениваем скорее не по бюджетному набору: там все места в любом случае заполняются. Для нас гораздо показательнее платный прием – его объем и структура.

– На платной основе мы приняли в Москве 2086 студентов. Мы видим, что растет интерес к машиностроительным специальностям, а не только к IT. В этом году на машиностроительные направления на платной основе поступили 516 человек, или 25% набора, на IT – 816 человек, или 39%. При этом мы немного сократили набор на непрофильные социально-экономические направления.

По многим кафедрам на платные места тоже есть конкурс, поскольку их количество ограничено. Но есть направления, где места остаются и поступить можно с относительно невысокими баллами. Например, это отдельные машиностроительные специальности, направления, связанные с боеприпасами и взрывателями. Там было достаточно мест, поэтому поступили все, кто хотел.

В целом у нас действует принцип советский и сегодняшний, о котором мы постоянно говорим: «легко поступить – трудно учиться». Сейчас он в большей степени относится к внебюджетному приему: на бюджет поступить сложно, а на некоторые платные направления можно пройти с минимальными баллами. Но учиться действительно тяжело.

Для нас внебюджетный прием – это в первую очередь не способ заработать, а возможность сохранить контингент. Мы достаточно много студентов отчисляем, поэтому бюджетные места в процессе обучения освобождаются. Если ребята, которые поступили на платной основе, хорошо учатся, они через год-два могут перейти на бюджет.

– Еще одно направление, которое мы планируем развивать, – учет четвертого ЕГЭ. Мы считаем, что сдавать четыре экзамена – это хорошо, и достаточно много абитуриентов в этом году так и сделали. Результат четвертого экзамена мы уже учитывали в этой приемной кампании при поступлении на платное обучение: при определенном балле можно было получить скидку до 50%. Ею воспользовались порядка 115 человек. Теперь многое будет зависеть от правил приема на следующий год. Мы надеемся, что появится дополнительная возможность учитывать результат четвертого экзамена при конкурсе как на бюджетные, так и на внебюджетные места – в качестве отдельной категории индивидуального достижения.

– Снижения набора на IT-специальности нет. Рост внебюджетного приема сейчас идет прежде всего за счет машино- и приборостроительных специальностей. Внебюджетный прием у нас увеличивается каждый год, но сейчас его рост обеспечивают уже не IT-направления. Снижение было в прошлом году, когда на направлениях, связанных с IT, мы ввели обязательный экзамен по физике. Не все желающие поступать на IT были готовы его сдавать, поэтому снизились средний и проходной баллы. В этом году набор экзаменов не изменился, поэтому снижения мы не видим. Мне кажется, сейчас растет популярность инженерных специальностей, тогда как интерес к IT увеличивается уже не так сильно.

– Рынок IT в какой-то степени насытился. Когда разговариваешь с лидерами отрасли о том, как они нанимают выпускников, понимаешь: компаниям нужны не просто люди для выполнения текущих задач, а специалисты, которые потенциально смогут вырасти в руководителей. Но такого количества руководителей, сколько сейчас специалистов, рынку не требуется.

Кроме того, черновая работа тестировщиков и базовых джунов все больше автоматизируется. Я не очень люблю выражение «искусственный интеллект»: оно больше похоже на торговую марку, а по сути это система поддержки принятия решений. Это один из новых инструментов, который можно использовать для выполнения определенных типов работ. По мере их автоматизации сокращается и количество необходимых для этого специалистов.

Поэтому выпускники нужны уже не столько для выполнения такой работы, сколько как специалисты, способные потенциально вырасти на следующий уровень. В результате на рынке труда возникает определенное давление. Это заметно и по зарплатам: они уже не так сильно растут или вообще перестали расти. Когда разговариваешь с технологическими компаниями, видно, что обычное движение кадров сохраняется – люди приходят и уходят, – но роста занятости, мне кажется, уже нет.

– Примерно 3–4 года назад – думаю, после 2022 г. До этого тенденция просто не была такой явной. Когда в полную силу вступили санкции и возникла необходимость развивать собственные технологии, это, думаю, совпало с ростом интереса к инженерным специальностям. О них стали больше говорить. Появились нацпроекты технологического лидерства, в том числе в общественном пространстве, что тоже способствовало росту интереса. Сейчас этот интерес по инерции продолжает расти. Я уверен, что в следующем году желающих будет еще больше, но здесь есть и демографический фактор. В ближайшие пять лет количество абитуриентов будет увеличиваться, а после 2030 г. начнет сокращаться.

– Это процесс естественного отбора. По нашей статистике, 55% поступивших заканчивают обучение в нормативный срок, еще 10–13% – с его превышением, как правило на 1–2 года. Это может быть связано с академическим отпуском, отчислением и последующим восстановлением. В итоге университет заканчивают около 65–70% поступивших.

Остальные чаще всего переводятся в другие вузы. То есть это не люди, которые просто бросили учебу и никуда не пошли, – большинство продолжает обучение в другом месте. Не каждому дано здесь учиться. Для этого нужны не только знания, но прежде всего мотивация и желание. Учиться здесь сложно. Не зря МГТУ/МВТУ расшифровывают как «место выживания в тяжелых условиях».

Однажды после конференции девушка с камерой спросила меня: «А как вы помогаете студентам переживать когнитивную перегрузку?» Я ответил: «Мы ее создаем». Наша задача – создать студенту когнитивную перегрузку. Тяжело в учении – легко в бою. Будущий инженер должен работать в напряжении, чтобы потом выйти на работу и уметь справляться с такой нагрузкой. Потому что если у тебя нет когнитивной перегрузки – значит, ты, скорее всего, ничего не делаешь.

– На 1–2-м курсе студент в первую очередь получает знания и, условно говоря, «разминает мозг». Конечно, какие-то конкретные знания остаются, но главное – формируется способность учиться дальше. Когда мы говорим об МГТУ, мы неслучайно подчеркиваем, что мы – Высшее техническое училище. Наша миссия – создавать научно-технологическое будущее, воспитывать новые поколения русских инженеров. Мы считаем, что воспитательная составляющая здесь даже важнее образовательной. Через воспитание мы должны передать студентам ценности и подходы к работе. Это происходит через личный пример, через то, как устроен университет, и передается из поколения в поколение.

Мы недавно обсуждали, что в этом самое важное. Часто говорят, что университет учит учиться, что важны не столько знания, сколько умение осваивать новое. Я с этим не совсем согласен. Важно не умение учиться, а желание учиться. В современном мире нужно учиться постоянно. Если человек перестает хотеть учиться, он перестает развиваться и оказывается на обочине. Поэтому важно воспитать в человеке желание постоянно учиться, быть к этому готовым. Передать ребятам это непрерывное желание учиться – вот залог успеха.

– По нашим опросам, не менее 80% выпускников работают по инженерной специальности в широком смысле. Через официальную статистику это определить сложно: существующие классификаторы пока не позволяют точно понять, кем работает человек. Поэтому мы в основном ориентируемся на опросы выпускников. При этом инженерная специальность – это достаточно широкое понятие. Например, сервисный инженер, для нас, тоже работает по специальности. Около 20% выпускников уходят в другие сферы – например, в финансы.

У нас еще во время моей учебы была пословица: «Бауманцу все равно, чем управлять – конструкторским бюро или детским садиком, была бы методичка». В этом есть доля правды: полученное здесь образование и воспитание позволяют человеку работать в самых разных сферах. Многие выпускники идут в промышленность, но далеко не все. Они работают и в IT-компаниях, и в банках, которые сегодня тоже во многом являются технологическими компаниями. И мы, разумеется, рады, если выпускники выбирают в качестве работодателя альма-матер, идут по научно-педагогическому треку – в аспирантуру, на кафедры, в исследовательские лаборатории, инжиниринговые центры. При этом в последние несколько лет доля выпускников, уезжающих за рубеж, исчезающе мала – практически 0%.

– Мы ставили перед собой цель, чтобы 25% иностранных выпускников оставались работать в российских компаниях. В этом году показатель достиг 22%: они работают либо в России, либо в российских компаниях за рубежом. Теперь будем повышать планку. Один из механизмов – разрешение на временное проживание в целях получения образования. Мы мотивируем иностранных студентов его оформлять, поскольку это первый шаг к тому, чтобы остаться в России после окончания университета. Наша задача в первую очередь – не экспортировать выпускников, а привлекать их и создавать условия для того, чтобы они оставались работать в российских компаниях.

– Мы поставили цель, чтобы иностранцы составляли около 10% контингента. Пока мы ее не достигли – сейчас их порядка 7%. Но бесконечно увеличивать эту долю мы не можем, в том числе из-за ограниченного количества мест в общежитиях. Если мы принимаем больше иностранцев, то сокращаются возможности для ребят из Сибири, с Урала. Поэтому мы стараемся соблюдать баланс и считаем, что доля иностранных студентов выше 10% нам не нужна.

При этом важно, на какие уровни образования их принимать. Скорее всего, иностранных студентов мы будем в большей степени привлекать в магистратуру, специализированное высшее образование и аспирантуру. На программы базового высшего образования – преимущественно ребят из стран СНГ, поскольку мы лучше понимаем, какую школьную подготовку они получают.

Сейчас мы открыли филиал в Ташкенте. Там прошел первый набор и строится кампус. Скоро состоится закладка первого камня. Будем развиваться в Узбекистане – это близкая нам страна в том числе с точки зрения инженерных и промышленных традиций.

– Нет, пока не планируем. Узбекистан в этом смысле исключение. Филиал создает большую нагрузку на университет – мы должны обеспечить там такое же качество образования, и масштабировать эту модель на большое количество стран просто невозможно с точки зрения ресурсов. Узбекистан подходит нам и с демографической точки зрения, и с точки зрения менталитета и промышленной базы. Еще в советское время там были развиты авиастроение, радиоэлектроника, машиностроение и приборостроение, сформировалась инженерная школа. И многое из этого сохранилось. Поэтому для нашего филиала это правильное место: в Узбекистане исторически развита промышленность.

– Необходимо отметить, что обычно федеральные государственные учреждения «живут по кассе». Но в научно-производственной деятельности, в которую МГТУ все больше и больше погружается, использование отчетности по кассовому движению денежных средств не позволяет принимать эффективные управленческие решения. Поэтому в прошлом году университет стал формировать свой бюджет и отчетность не только «по кассе», но и по начисленным доходам и расходам, т. е. по выручке и затратам.

Общая выручка университета составила 26 млрд руб. в 2025 г., и мы ожидаем ее рост до 29 млрд в 2026 г. Выручка формируется в двух контурах нашей деятельности – научно-образовательном и научно-производственном.

Выручка научно-образовательного контура составила 15,6 млрд в 2025 г. и ожидается в размере 16,7 млрд в 2026 г., что соответствует росту на 7%. Основную долю в ней – около 80% – занимает госзадание.

А в научно-производственном контуре мы имеем в 2025 г. выручку 8,8 млрд и ожидаем ее увеличение по итогам этого года до 10,6 млрд, или на 20%. Здесь наоборот: госзадание составляет около 15%, мы зарабатываем за счет контрактов и договоров на выполнение НИОКР и поставки продукции, а также за счет выигрыша научных грантов.

Таким образом, научно-производственный контур растет большими темпами. Он стал приносить полноценный доход, так как мы сфокусировались на том, чтобы переводить наши научные исследования в прикладные разработки.

– Как я уже сказал, выручка университета существенно выросла за последние два года и основным драйвером роста стал научно-производственный контур. Рост выручки происходит в основном за счет исследований и разработок. Так, мы ожидаем, что выручка от НИОКР вырастет с 7,4 млрд руб. в 2025 г. до 9,2 млрд в 2026 г., причем разработки дадут основной прирост – с 3,7 млрд до 5 млрд. Таким образом, мы растем как бизнес примерно на 20% в год, и к 2030 г. показатели должны достигнуть 17–18 млрд руб.

Когда мы ставили цель в 30 млрд руб., мы говорили о консолидированной выручке, которая учитывает выручку наших дочерних и зависимых организаций. Сейчас мы приступаем к работе по консолидации: у нас есть дочерние общества с разными долями собственности и вопрос, как их выручку корректно учитывать в оценке достижения стратегической цели, мы еще прорабатываем. До конца года мы планируем вынести на рассмотрение наблюдательного совета обновленную стратегию до 2030 г. с ориентиром до 2036 г., где эта методика должна найти отражение.

– «Бауманское братство» – это кобрендинг, партнерская программа, в которую входят все, кто имеет отношение к Бауманке. Есть определенные правила: это должны быть компании, где выпускники занимают позицию владельцев или руководителей, которые готовы подписать лицензионное соглашение на использование бренда «Бауманское братство» и поделиться с нами отчетностью. Сейчас в «Бауманском братстве» около 40 компаний, и в 2025 г. выручка у них была примерно 12 млрд руб. Причем 7 млрд формируют пять компаний. В большинстве из них у нас нет доли – это просто наши выпускники. Они часто платят нам за разработку, например, конструкторской документации.

Недавно был разговор с заводом насосного оборудования, который выпускники организовали в Ярославской области. Мы владеем долей 5% и делаем для них конструкторскую документацию, а они производят продукцию. Если получится продать оборудование, то к выручке объединения добавятся миллиарды. Но мы посчитаем не 5%, а выручку завода целиком. Они плотно с нами связаны, везде говорят, что они «Бауманское братство», мы им помогаем связями, пиаром и пр. Думаю, цель к 2030 г. в 50 млрд точно выполним.

– Патенты и другие механизмы защиты интеллектуальной собственности – это не источник дохода, а способ обезопасить вложения. Важнее обращать внимание на количество лицензий и лицензионных договоров: именно лицензионные платежи – это реальный денежный поток.

При этом на стратегию существенно влияет выбор модели работы. Различают продуктовую и сервисную модели. При продуктовой модели вы инвестируете собственные средства в разработку, а затем зарабатываете на интеллектуальной собственности – в виде патента или ноу-хау, – получая роялти от передачи прав либо прибыль от внедрения в собственную продукцию. При сервисной модели вы выполняете контрактную разработку и передаете результат заказчику в полную собственность, а доход получаете за свою работу. Для нас сервисная модель ближе, чем продуктовая. Весь гособоронзаказ построен по сервисной модели: Минобороны платит деньги и все, что вы создали, принадлежит государству.

Однако не все имеет смысл патентовать. Патент предполагает раскрытие формулы, а значит, она становится доступна всем – и патент можно обойти. Режим ноу-хау – это режим конфиденциальности, где вы сохраняете способ производства в секрете. Оба подхода защищают от конкурентов и обеспечивают основу для лицензионного договора: если вы решили передать технологию, договор можно подкрепить либо патентом, либо режимом ноу‑хау.

Патент дает уверенность: есть патент, значит, точно не украл, точно ваше и лицензиар не засудит вас за то, что вы продали не свое. При передаче ноу‑хау лицензиат производит продукцию на основе вашей технической информации, но, если он начинает нарушать условия, вы можете судить его за нарушение конфиденциальности – он не вправе передать информацию третьим лицам.

В целом любой лицензионный договор – это способ передачи результатов труда от одного лица к другому. В нем есть три основных параметра: паушальный платеж, роялти и технический сервис – три способа получить деньги. Вы передаете пакет технической информации, вам платят паушальный платеж, затем по результатам использования – роялти, а для поддержки технологии вы оказываете услуги технического сервиса, платные или бесплатные.

Когда мы заключаем контракт на НИОКР, работает только паушальный платеж: передали результат – получили деньги, никаких роялти, никаких технических сервисов, обязательств больше нет. Это тоже передача интеллектуальной собственности, тоже результат деятельности. При этом в госконтрактах часто автоматически возникает технический сервис в виде научно-технического сопровождения: вы передали разработку и дальше ее поддерживаете, за что вам доплачивают.

У нас есть варианты с роялти, но мы больше склонны получать деньги за НИОКР. Почему? Потому что нам это выгодно. Когда мы получили деньги за НИОКР, мы заплатили людям, которые в нем участвовали, – все получили зарплату, все счастливы. А компетенции остались у нас: вместе с пачкой бумаги они не ушли, а сохранились в людях, которые ждут следующий заказ. Для университета важно, чтобы люди постоянно работали – не так, что один раз сделали, а потом получали роялти и отдыхали, а чтобы продолжали работать у нас, потому что они необходимы нам для преподавания, передачи своего опыта.

– Смотря что понимать под коммерциализацией. Когда мы выполняем контрактные НИОКР, заказчик получает от нас конструкторскую документацию или разработку, а дальше уже сам занимается ее коммерциализацией. Какие у него возникают барьеры – это отдельный вопрос. Понятно, что нужно заниматься маркетингом.

Но, пожалуй, главный барьер для высокотехнологичных разработок – необходимость больших инвестиций и длительный цикл вывода продукта на рынок. Самый яркий пример – медицина, где требуются долгие клинические исследования и огромные вложения. Но и в технике, особенно транспортной или связанной с безопасностью, необходим очень большой объем испытаний.

Почему сложно создать самолет? Не потому, что сложно его сделать. Самолет в гараже создать можно. Гораздо сложнее создать самолет, который будет перевозить людей. Сначала его нужно разработать, затем испытать, организовать серийное производство, изготовить предсерийные образцы, провести испытания и получить сертификат. И только после этого появляется выручка.

Поэтому производство высокотехнологичной техники – это долго и дорого. Чтобы начать серийно продавать автомобиль или самолет, сначала нужно вложиться в организацию производства, не имея гарантии, что продукция будет продаваться. Для этого нужны большие инвестиционные ресурсы и долгосрочный фокус. Если они есть, работать можно. А сделать простой продукт или веб-приложение гораздо легче.

– Конечно. Без этого высокотехнологичная промышленность вообще не может существовать. Ответственные компании занимаются долгосрочным планированием и сейчас. Да, ближайшие несколько лет могут быть сложными, есть временные и более долгосрочные проблемы, но отказываться из-за этого от планирования невозможно.

Высокотехнологичные отрасли отличаются от производства обычных потребительских товаров: у них совершенно другие инвестиционные циклы и спрос и предложение там работают иначе. В 1990-е гг., на мой взгляд, была совершена ошибка, когда к производству самолетов, судов, поездов, автомобилей и станков стали применять те же подходы, что и к обычным потребительским товарам.

Если мы говорим, например, о продуктах повседневного спроса, можно оценивать спрос в коротком горизонте. Но в авиастроении нужно понимать спрос на 10–15 лет вперед. Нельзя прекращать производство самолета только потому, что на него нет спроса в конкретном месяце. Для таких отраслей принципиально необходим долгосрочный горизонт планирования.

– У нас уже заключены соглашения с 25 российскими IT-компаниями: VK, «Базальт СПО», «Лаборатория Касперского», Ozon Tech, «Фоксфорд», «Киберпротект», «Почта тех», «Ростелеком» и пр. Ясно, что они мотивированы сохранением статуса [IT-компании, чтобы сохранить за собой IT-льготы]: они должны отчислять по 3%.

– Есть правила Минцифры, согласно которым они должны показать, что передали на поддержку IT-вузов 3% от сэкономленных от налоговых льгот средств. Это неофициально называется «сдавать кровь».

– В одни. Есть правила, по которым Минцифры проверяет: зачет или незачет. Некоторые типы поддержки, например, пошли в незачет. Идет борьба за то, чтобы внесли поправки, потому что некоторые вещи нелогичны: люди денег дали, а в зачет не идет. Вот у VK, например, часть денег идет в зачет, а часть не засчитывается. С VK у нас работает технопарк, в декабре будем отмечать его 15-летие. Я недавно спрашивал у ребят [из VK] – говорят: «Нет, все сохраняем, все продолжаем». Большинство студентов, которые в технопарке учатся, потом выходят на стажировку в VK.

Есть деньги, вложенные в «Топ-ИТ» (проект Минцифры, запущенный в вузах с 1 сентября 2025 г., который предусматривает участие IT-компаний в повышении качества образования. – «Ведомости»), которые компании засчитывают как 3%.

– И нефинансовая тоже. Одно из основных правил предусматривает участие сотрудников IT-компаний в учебном процессе. Но для того, чтобы преподавать в вузе, нужно быть его сотрудником.

– Да. Но возникают сложности с бухгалтерией, которые мы стараемся преодолеть. Сейчас засчитывается только высшее образование. В случае с VK это дополнительное профессиональное образование, которое не является частью высшего образования и в зачет не идет. Студенты приходят в технопарк и обучаются в дополнительные часы к своему текущему образованию. В таком случае сотрудников VK мы никуда не трудоустраиваем, они просто часть своего времени тратят на преподавание. Сейчас нужно условия формализовывать, чтобы это пошло IT-компаниям в зачет.

– Можно посчитать через «Топ-ИТ», там у нас 19 партнеров. В 2026 г. софинансирование со стороны IT-компаний составило около 25 млн руб. Это точно все будет зачтено в эти 3%. Но есть и дополнительные средства сверх 25 млн руб., что тоже может быть зачтено. Но там начинаются сложности с оформлением. Например, ремонт здесь (интервью проходило в образовательном центре VK в МГТУ им. Баумана. – «Ведомости») сделали за свои деньги и это не засчитают. А если бы сделали сейчас, то засчитали бы.

– Я думаю, несколько сотен сотрудников IT-компаний трудоустроить придется. Но я считаю «по головам», а по ставкам это получается совершенно другая история. Полная ставка преподавателя – это много. Человек может читать кусочек курса, что будет считаться как 0,05 ставки. «Голова» – это просто участие человека в учебном процессе, а ставка уже подразумевает полноценную нагрузку. Они работают на предприятии и одновременно читают курсы, но делают это не за деньги, а имеют мотивацию – передавать знания, иметь доступ к потенциальным сотрудникам. Многие просто получают удовольствие от преподавания и от общения. Когда читаешь лекции и ведешь семинары, часть студентов тобой активно интересуется – и это может вырасти в руководство курсовой, дипломным проектом, а дальше вылиться в трудоустройство.

– Если говорить про IT, то это только четверть вуза, а 75% – инженерия. IT, конечно, интересно, но это далеко не самое главное. В IT по-другому выстроена модель компетенций. У многих айтишников вся система получения знаний построена вокруг коротких курсов и все измеряется количеством сертификатов. В IT быстрое развитие, и оно универсально для всех. Выучил ты Windows – он для всех один и тот же, знания относительно универсальны, и люди легко переходят из компании в компанию. Из-за ликвидности айтишников возникает «пузырь зарплат», и падение будет таким же быстрым.

В классической инженерии все не так. Базовые знания сами по себе не делают тебя ценным специалистом – ценным тебя делает опыт. И цикл длиннее. Из КБ Ильюшина в КБ Туполева перейти можно, но твои знания из КБ Ильюшина сразу не могут быть применимы в КБ Туполева. Нужно поработать и понять традиции проектирования, ведь они не публичны. В инженерии все поступательно: есть проверенные, испытанные решения – их надо знать и ощущать. Пока ты это не ощущаешь, ты еще только учишься.

Возвращаясь к вопросу о том, как индустриальные партнеры участвуют в наших образовательных программах, отвечу так – по-разному. С разной степенью агрессивности для IT и классической инженерии. Классическая инженерия меняет образовательные программы. Часть предприятий понимают, что нужно дать фундаментальную подготовку, а для части это проблема. Молодому сотруднику, который пришел в КБ, в первый год курс начертательной геометрии в его деятельности не понадобится. Но это часть фундамента, без которого невозможно правильно понять более сложные вещи.

Агрессия проявляется в том, что партнеры говорят: «Зачем вы всему этому учите? Давайте добавим практически полезное». Можно учить сразу численным методам сопротивления материалов, а аналитический метод никто сейчас не использует. Но чтобы понимать численные методы, нужно знать аналитический. В споре рождается истина. Мы всегда добавляем практику, но пытаемся сохранить фундаментальную науку.

С IT по-другому. Мы решили, что будем учить айтишников шесть лет, а не четыре, потому что считаем, что нормальному инженеру-системотехнику нужно знать сопромат, термех (сопротивление материалов, теорию механики. – «Ведомости»), физику и т. д. Но если он пойдет работать в VK – зачем ему это? В высоконагруженных системах это никогда не пригодится. Но это развивает интеллект и дает возможность работать где угодно, в том числе и в промышленности. Он становится инженером, у него есть представление о реальном мире, а не только о виртуальном.

Мы хотим подготовить человека так, чтобы после окончания университета он сразу стал мидлом (middle-специалист – IT-сотрудник со средним опытом работы в профессии. – «Ведомости»). Но для этого нужно участвовать в проектах еще на старших курсах, потому что мидлом можно стать только через опыт работы в конкретных проектах. У нас 80% ребят 5–6-го курса работают, и большинство – по специальности. Мы это приветствуем, потому что это именно тот опыт – жизненный и инженерный, – который нужен, чтобы после диплома сразу быть полезным.

– Мы не равняемся на других. Наша цель – подготовить инженера-конструктора. И подготовить его так, чтобы сразу после выпуска он был полностью готов к работе на конкретном предприятии, по определению невозможно. Можно подготовить инженера по эксплуатации, который будет ремонтировать автомобили, сложную технику или что-то еще. Ему действительно нужны определенные практические знания уже на выходе из университета. Но инженер по эксплуатации – это не инженер-конструктор и не инженер-разработчик. Мы в первую очередь пытаемся готовить инженеров-разработчиков и инженеров-исследователей.

Ответ здесь только один – работа на старших курсах. Около 80% наших студентов на старших курсах уже работают. Чтобы находиться на переднем крае знаний, нужно работать, потому что самые современные знания никогда не попадут в учебный процесс сразу. Сначала они должны быть кодифицированы, потом превратиться в учебники, затем в образовательные курсы. На это требуется время.

Поэтому передовые знания можно получать, только решая передовые задачи современными способами. Эти знания еще не существуют в виде учебников. Они существуют в виде опыта работающего рядом с тобой руководителя, который объясняет, как решить задачу. А дальше ты решаешь ее сам и одновременно создаешь новое знание, придумывая, как это можно сделать. Современные знания можно получать только через практику.

Поэтому наша задача – обеспечить старшекурсников практической работой, и мы это делаем. Это основной способ дать им возможность оставаться на переднем крае и быть готовыми к работе после выпуска. Наиболее активные и талантливые ребята, которые справляются с учебной нагрузкой, начинают работать примерно на 3–4-м курсе. К моменту выпуска у них уже есть 2–3 года опыта работы, пусть и на полставки.

Если они работают в наших центрах, это особенно удобно: работа находится рядом с учебой, зачастую с теми же людьми, которые преподают и помогают им учиться. В итоге способный и активный студент после получения диплома просто переходит на полную ставку и сразу становится полезным специалистом. Соответственно, ему сразу могут хорошо платить. Если же человек только отучился и нигде не работал, понятно, почему на старте ему могут платить 70 000–100 000 руб.: он пока ничего не производит, а для работодателя требует дополнительных затрат. Ему еще нужно продолжать учиться.

Кстати, поэтому целевое обучение – правильная история для инженеров. Фактически человек подписывается на шесть лет обучения в университете и еще на три года продолжения обучения на предприятии. Если это хорошее предприятие, конструкторское бюро с историей, то получается, что ты учишься не шесть лет, а девять. Врачи тоже учатся около 10 лет.

– Отчасти это правда. Возьмем советское время: инженер после вуза мог получать 110–120 руб. Это была не очень высокая зарплата: рабочий мог получать 300 руб. Но 120 руб. получал инженер, который только окончил вуз и еще практически ничего не умел.

Дальше все зависело от самого человека. Допустим, он приходил инженером на завод, работал в технологическом отделе за 110–120 руб. Если у него все было хорошо с фундаментальными знаниями, коммуникационными и управленческими навыками, он мог стать мастером, начальником участка, начальником цеха. Некоторые за 2–3 года дорастали до начальника участка или цеха, а там были уже совсем другие деньги.

Можно было, конечно, 20 лет просидеть в технологическом отделе и получать те же 120 руб. Но если человек проявлял активность, у него были возможности для профессионального и управленческого роста и, соответственно, роста доходов.

У рабочего траектория была другой. Он тоже не сразу начинал получать 300 руб.: сначала наращивал квалификацию, затем мог выйти на 250–300 руб. Но дальше возможности для роста были более ограниченными. У инженера потолок был гораздо выше: он мог стать начальником подразделения, заместителем начальника производства, руководителем.

Поэтому 120 руб. – это не миф: такая стартовая зарплата действительно была. Но неправильно считать, что инженер обязательно получал столько всю жизнь. Это зависело от того, как он развивался после получения диплома. То же самое есть и сейчас: можно остаться инженером с зарплатой 70 000 руб., а можно профессионально расти дальше.

– В таких областях, как алгоритмы и искусственный интеллект (ИИ), профессиональный цикл может быть достаточно коротким. Через 10 лет приходят специалисты на 10 лет моложе, которым в каких-то задачах проще создавать новое. Поэтому нельзя рассчитывать только на то, что ты освоил одну востребованную специальность и дальше всю жизнь будешь заниматься одним и тем же. Нужно развиваться дальше: становиться руководителем, предпринимателем, осваивать новые задачи. Если этого не происходит, есть риск, что со временем твои профессиональные навыки окажутся менее востребованными.

Я всем своим друзьям советую не отдавать детей в IT. Понятно, что там можно сразу получать большие деньги. Но не стоит рассчитывать, что умение программировать само по себе обеспечит долгий и благополучный карьерный путь. С ростом автоматизации и появлением новых инструментов меняется и усложняется труд человека. Это не значит, что «вкалывают роботы, счастлив человек»: люди будут выполнять другие, более сложные функции, а для этого им необходимо фундаментальное образование.

Я полностью согласен с мыслью, которую однажды услышал на конференции: внедрение новых инструментов не обязательно сократит количество людей, занятых в создании продукта, но позволит ускорить этот процесс. Сейчас главный фактор конкуренции – время: кто быстрее разработает и выведет продукт, тот и выиграет. Если дать команде более эффективные инструменты, скорее всего, количество сотрудников останется прежним, но продукты и новые релизы будут выходить быстрее.

При этом часть времени у людей высвободится и они смогут решать другие, более сложные задачи. А тем, у кого не окажется необходимых для этого навыков, возможно, придется сменить род деятельности.

Поэтому высшее инженерное образование – это не только подготовка к конкретной работе. Это еще и социально-культурный лифт, определенный уровень интеллигентности, тренировка мозга. Оно помогает формировать умных, осознанных граждан. Даже если человек в дальнейшем не работает по полученной специальности, само обучение способствует его развитию.

– Многие программы, которые помогают управлять университетом, мы разрабатываем сами – для крупного вуза это экономически оправданно. У нас есть внутренняя система «Электронный университет» для планирования, организации и контроля учебного процесса, собственная библиотечная система и другие внутренние сервисы. Для задач экономики и документооборота в основном используем типовые учетные платформы и собственные программные решения там, где это эффективнее.

В качестве систем хранения данных – отечественные платформы и собственная разработка. Системы виртуализации – на российских программных решениях. Вычислительный кластер базируется на отечественных серверах.

С 2021 г. мы планомерно переходим на отечественные решения и практически полностью независимы от зарубежных поставщиков. При этом в инженерной работе мы используем как российские, так и зарубежные программные пакеты. Отказываться от иностранных инструментов было бы неразумно: они нужны для сравнительного анализа. Разные пакеты используют разные алгоритмы, и полезно просчитывать одну и ту же задачу несколькими способами: расхождения помогают выявить ошибки в постановке задачи или недостающие параметры. В части вычислительных мощностей у нас есть собственные ресурсы, а также мы используем облачные мощности – комбинируем оба подхода. В перспективе будем расширять мощности: мы строим новый ЦОД вместе с партнерами

– По ЭКБ мы не занимаемся массовым производством текущих решений. Наша фокусная область – перспективные направления: квантовые вычисления, квантовые процессоры, новые подходы к ЭКБ. Сейчас оборудуются «Квантум парк» и чистые комнаты, но пока все работы ведутся на существующих площадках, а после завершения строительства планируем переезд и дальнейшее оснащение.

В работе со стратегическими отраслями мы используем исключительно российские электронные компоненты, например где критически важно отсутствие недекларированных возможностей. У нас серьезные требования к информационной безопасности, и мы умеем работать с требованиями ЦБ, ФСТЭК и других регуляторов. Сейчас особенно актуальна тема информационной безопасности для агентов ИИ – ведь речь идет о передаче данных. Защита информации обеспечивается наложенными средствами. Хотя в целом для большинства универсальных систем вопрос происхождения микросхем не столь критичен.

– Полной независимости, конечно, нет, но и критической зависимости тоже. Например, если завтра запретят использовать Windows – ничего катастрофического не произойдет. У кого‑то стоят ноутбуки с Windows, у кого‑то – с Linux. Люди будут пользоваться тем, что у них есть.

– Есть альтернативы, в которых можно сделать и показать презентацию. Но в то же время отказываться от привычных форматов файлов – это нонсенс. Это как отказаться от сантиметров и вернуться к аршинам. Стандарты файлов нужны для совместимости. То же самое с ПО: в инженерных расчетах важно использовать разные пакеты – и отечественные, и зарубежные. Не ради «подтверждения», что результаты совпали, а ради понимания, почему они отличаются. Это помогает глубже разобраться в задаче.

– Прекрасно.

– У нас запрет только на вранье. Если студент честно указывает, что использовал ИИ, дает ссылки и может объяснить, как и зачем он его применял, – пожалуйста. Проблема не в инструменте, а в подходе к проверке знаний. Нельзя просто дать задание ИИ и сдать работу – так результата обучения не будет. Мы уже адаптируемся: все курсовые проекты проходят защиту, консультации и проверку понимания. Если студент не разбирается в том, что сдал, – он не получит оценку. А если он разобрался, использовал эффективный инструмент и может это обосновать – почему нет?

Более сложная проблема – психологическая: как сформировать у студентов правильное понимание результата обучения. Самый простой «результат» – это оценка. И самый эффективный способ ее получить – попросить чат‑бот написать работу и сдать ее. Но цель обучения – не оценка, а знания и опыт. Нужно, чтобы студенты осознанно стремились к этому, гордились тем, что сделали что‑то сами.

Это тонкий момент. Вспомните шпаргалку: пока ее пишешь, многое запоминаешь. Кто‑то разрешал пользоваться конспектами на экзамене, кто‑то запрещал – но суть в том, что важно понимание, а не формальное наличие записей. Использование чужой шпаргалки – это как использование ИИ‑ответа: если ты не разобрался, толку мало.

– Раньше проблема была со шпаргалками – сейчас с ИИ. Технологический уровень другой, но суть остается той же. Поэтому студенты должны осознанно относиться к тому, что они делают и какими инструментами пользуются. Надеюсь, эта осознанность у них есть. Понятно, что мы создаем им трудности, мучаем их. Студент должен выстрадать диплом.

– К нам порой приходят с жалобами: «Меня обидели», «Ко мне предвзято относятся», «Преподаватель плохой человек». У нас есть комиссия по урегулированию споров между участниками образовательных отношений, где такие ситуации можно разобрать и понять, что произошло. Но универсальный ответ такой: вы думаете, что в жизни вам всегда будут встречаться только хорошие люди и все ваши руководители будут умными? Нет, будут разные. Нужно учиться с ними взаимодействовать. Это тоже часть образовательного процесса.

– Идти нужно туда, где нравится. Наше образование универсально: какое бы направление ты ни окончил, в жизни не пропадешь, потому что оно фундаментальное. Студенты разных направлений учатся и общаются друг с другом, взаимодействуют с разными преподавателями. Эта политехничность позволяет воспринимать знания из разных областей и отраслей промышленности. Мы изначально готовим системного инженера, который знает разные элементы и умеет складывать их в систему, в конечный продукт. Поэтому, если хочешь стать хорошим инженером, лучше идти в политехнический вуз. Если больше интересует наука – можно выбрать Физтех, есть Петербургский политех и другие университеты. Но, на мой взгляд, университет в данном случае важнее конкретного направления подготовки.

Университет дает не только образование, но и воспитание, политехничность и системность, которые позволяют потом выбирать разные профессиональные траектории. Никто не знает, что будет через несколько лет. Поэтому важно сформировать желание постоянно учиться, а конкретное направление подготовки вторично. А если говорить о выборе специальности, здесь невозможно дать универсальный совет – нужно идти туда, что тебе действительно нравится. Нравится программировать – иди в IT или, например, в системную инженерию. Нравится создавать приборы, разбирать электронные устройства – можно выбрать приборостроение. Нравится возиться с моторами – машиностроение. Тянет в небо – аэрокосмическую отрасль. Направление должно соответствовать твоим интересам. Если же человек говорит: «Я хочу стать инженером, но вообще не знаю, зачем и чем именно хочу заниматься», – возможно, ему не стоит идти в инженерный вуз. Потому что «хочу, но пока не знаю что» – это еще не мотивация.

– Я про это и говорю: здесь важнее мотивация. Когда говорят о поколениях Z, альфа, бета и так далее, я считаю, что это хорошая история для маркетинга. Есть большое количество потребителей, которые покупают определенные продукты, и их усредненные предпочтения действительно можно изучать. Но я не люблю применять теорию поколений к образованию. Нам не нужно все поколение – нам нужна небольшая его часть. В любом поколении есть люди, которые не похожи на его среднестатистического представителя. Вот они нам и нужны – люди с другой мотивацией.

Если человек в 11-м классе думает: «Не знаю, кем быть – экономистом или инженером. А где больше платят?» – это не та мотивация, которую мы ищем. Нам нужны люди, которые хотят создавать и получают удовольствие от того, что причастны к созданию чего-то нового. Те, кто уже пытается что-то мастерить, создать какой-то продукт, победить в соревнованиях. Нам нужны в том числе спортсмены – они привыкли стремиться к победе. То есть нам нужны те, кто хотят создавать, добиваться результата и по возможности уже понимают, что именно им интересно.

– У нас инженер – это часть коллектива. Мы стараемся, чтобы студенты с первого до последнего курса учились в одной группе. Это именно учебная группа. Мы все-таки Московское высшее техническое училище, поэтому у нее в каком-то смысле есть признаки учебного взвода. У нас не принято выстраивать рейтинги внутри группы: нет такого деления, первый ты или последний. Какая разница? Для инженера важно уметь работать вместе с другими людьми.

Сейчас мы поставили перед собой задачу развивать групповые проекты. Это сложнее, чем индивидуальные курсовые или дипломные работы: нужно подготовить задание для всей группы, контролировать его выполнение и понимать, как оценивать вклад каждого. Поэтому мы хотим, чтобы на выпускающих инженерных кафедрах таких проектов становилось больше, но будем внедрять их по мере того, как будут готовы соответствующие задания и подходы к оценке.

Один из возможных принципов такой: если групповой проект получил пятерку, то пятерку получают все. Не нужно разбираться, кто именно что сделал. Понятно, что в групповом проекте часто 1–2 человека тянут остальных, а другие в разной степени идут «вагончиками». Но если лидер готов продолжать работать с этими людьми, значит, они ему зачем-то нужны. Кто-то выполняет менее заметную работу, но она тоже может быть необходима команде. Поэтому если результат отличный – пятерку получают все.

Сложнее решить, что делать, если групповой проект не зачтен. Один из вариантов – считать, что групповая работа не получилась, и перевести всех на индивидуальные задания. Это не двойка, а своего рода «хвост»: кто-то быстро выполнит индивидуальный проект и его закроет, а тем, кто в групповой работе ничего не делал, придется уже самостоятельно добиваться результата.

– Мы пока не зафиксировали окончательную модель, это один из подходов. Но для нас здесь важно еще и то, что групповые проекты позволяют тренировать управленческие качества. Как распределить работу? Как проконтролировать ее выполнение? Как добиться общего результата? Это возможность не на лекции, а на практике научить человека руководить группой и работать в коллективе.

– Мы их не выявляем – они сами проявляются, нам не нужно специально искать лидеров. Если человек раньше получит управленческий опыт, он раньше поймет, способен ли быть ведущим. То же самое касается ведомых. Человек может быть прекрасным исполнителем, но не руководителем – и это тоже нормально. Главное, что в такой работе он сможет лучше понять себя и свою роль в коллективе.

Групповые проекты сложнее организовать с точки зрения образовательного процесса. У нас уже есть много таких примеров, но пока эта практика не стала повсеместной. Сейчас мы хотим увеличивать долю групповых проектов на кафедрах. Но делать это нужно аккуратно, чтобы групповые проекты не превратились в профанацию ради отчетности. Они нужны не потому, что так проще или дешевле. Наоборот, организовать их сложнее, но это более мощный образовательный инструмент.

Инженер вообще работает в коллективе. И в каком-то смысле инженер – фигура безымянная. Мы знаем Туполева, Королева, но за созданием сложного продукта всегда стоит большой коллектив. А понять, кто из сегодняшних инженеров действительно выдающийся, мы сможем, наверное, только лет через 10. Проверка здесь только одна – практика. Если то, что человек создает сегодня, используется многие годы, значит, он сделал свою работу хорошо. Качество инженера определяется не тем, сколько о нем рассказывают в кино или газетах, а тем, какие продукты он создает и как долго ими пользуются.

Почему при этом так важна именно групповая работа? Я уже говорил, что одним из главных факторов конкурентоспособности сегодня становится скорость разработки. А высокая скорость возникает тогда, когда внутри коллектива налажена хорошая коммуникация. Причем это не только умение правильно говорить, писать письма по шаблону или работать по ГОСТу. Это еще и доверие между людьми.

Когда ты доверяешь коллеге и тебе не нужно каждый раз перепроверять сделанную им работу, процесс ускоряется. Хорошее конструкторское бюро формируется несколько лет: сначала коллектив работает медленнее, затем накапливаются опыт и доверие, возникают традиции. Люди уже понимают, чего ждать друг от друга, и могут быстрее двигаться дальше.

Поэтому скорость коммуникации внутри группы фактически определяет скорость разработки. В футболе есть понятие командной скорости – здесь примерно то же самое. А скорость разработки в конечном счете определяет конкурентоспособность. Именно поэтому коммуникационные и управленческие навыки очень важны для инженера. Во многом они определяют и конкурентоспособность продукта, и ценность самого специалиста. А приобрести эти навыки можно прежде всего на практике.