Четверть века назад скромный труженик мяча из Бельгии совершил революцию в футболе

В середине 1990-х локомотивом футбольной истории стал бельгиец Жан-Марк Босман – посредственный полузащитник, но очень способный сутяжник. Пять лет он кочевал по судам и все-таки выиграл титул. Не чемпиона и даже не обладателя какого-нибудь захудалого Кубка – титул революционера, в корне изменившего всю контрактно-трансферную систему мирового футбола.

Игрок из Босмана получился, что называется, пустоцвет. В юности считался перспективным; в 18 лет его взяли на ставку в знаменитый льежский «Стандард», который годом ранее добрался до финала Кубка кубков. Кроме того, Босман был заметной фигурой в бельгийской «молодежке», был капитаном. Но та плеяда выдалась куцей на таланты: до крутых высот уровня выступления на чемпионате мира дотянулись единицы. А Босман в числе прочих – не дотянулся. Увял, едва отцвела молодость.

В «Стандарде» Босман выступал от случая к случаю (86 матчей за 5 лет); еще два года протирал штаны на лавке менее статусного «Льежа» (25 игр). В 25 лет, когда у футболистов обычно начинается самый сочный период карьеры, Жан-Марка уже списали со счетов, и его уделом стали задворки низших лиг.

Рабовладельческий строй 

В начале 1990-х футболисты принадлежали клубам с потрохами. То есть по истечении контракта игрок не мог никуда уйти просто так, безвозмездно. Новый клуб должен был уплатить компенсацию за его трансфер – придуманную бывшими хозяевами сумму. УЕФА ввел этот закон в помощь работодателям, чтоб спортсмены не филонили в последние месяцы трудовых отношений, уже переехав куда-нибудь мыслями и экономя ноги, а пахали до упора. Кроме того, это правило защищало клубы от безвозвратных финансовых потерь. Ведь большинство футболистов – абсолютный пассив. Доход обеспечивают единицы, остальных клубы кормят, одевают, возят, тренируют – и это сверх зарплаты и премий – себе в убыток. Компенсации же позволяли отбить хотя бы часть расходов на этот «неликвид». «Ликвидных» игроков на финише контракта клуб имел первоочередное право переподписать.

Эта система – с очевидным креном в пользу клубов – работала десятилетиями. Но, как всякая крайность, она каждым пунктом порождала бесправие игроков. Постепенно работодатели превратились в рабовладельцев, а то и работорговцев.

 Им и не снилось

«Льеж» выкатил за Босмана ценник в $800 000 – почти 12 млн бельгийских франков. Скромному французскому «Дюнкерку», желавшему подписать игрока, такие цифры никогда не снились, и клуб отправился искать кого подешевле. А Босман пошел в суд.

Руководителей «Льежа» можно понять. Купившись на лейбл «Футболист «Стандарда», они заплатили за Босмана 66 000 фунтов и положили Жан-Марку зарплату в 120 000 франков в год. Игрок не отработал эти деньги и наполовину. «Льеж», опираясь на регламент, предложил Босману новый договор, на 75% меньше (30 000 – предельно допустимая «минималка» для тогдашнего чемпионата Бельгии), – с тем посылом, что игрок два года получал слишком много ни за что и теперь обязан хотя бы годик потрудиться «за спасибо». А «Дюнкерк» обещал Босману 100 000 франков в год. Так что возмущение игрока тоже объяснимо.

Тут надо добавить, что Босмана ни в «Стандарде», ни в «Льеже» особо не любили: Жан-Марк был типичным «непризнанным гением» со всеми присущими этому комплексу крайностями, да и права качал по всякому поводу. Иначе бы с ним расстались мирно – мало ли в футболе неоправдавшихся вложений, но здесь стороны явно пошли на принцип. Знали бы они, во что ввязываются...

 Один против всех

В августе 1990-го суд принял к рассмотрению два босманских иска – о взыскании с «Льежа» упущенной выгоды из-за сорвавшегося контракта с «Дюнкерком» и об отмене компенсации за его уход из клуба. В ноябре обе претензии были удовлетворены: Босману разрешили перейти в любую команду бесплатно. Но бельгийский футбольный союз прекрасно осознавал, к чему ведет подобный прецедент, – и подал апелляцию.

Следующая инстанция снова заняла сторону игрока. При этом Босману ясно дали понять, что с таким поведением он больше не найдет себе работу футболиста в Бельгии, а «Льежу» уже и даром не нужен. В поисках клуба Жан-Марк уехал во Францию, в городишко Сен-Кантен, продолжая бомбардировать своими претензиями суды, все более высокие.

Самый главный иск он активировал уже из Франции – в Европейский суд, про лимит на «легионеров». Такая опция имелась почти во всех ведущих европейских лигах, и даже богатым суперклубам приходилось это учитывать. До 1990 г. повсеместно разрешалось заявлять на матч трех иностранцев. Постепенно во всех чемпионатах появились четвертые вакансии, но не более того. Футбольные магнаты требовали от УЕФА снять ограничения, но руководители европейского футбола были непреклонны. Стимулировать неравенство и, как следствие, снижать конкуренцию в национальных чемпионатах, а затем и в еврокубках не входило в планы УЕФА. 

Примечательно, что в Бельгии лимита не было вовсе, да и во второй лиге Франции, где приютили смутьяна, Босман с ним не сталкивался. Никакой очевидной заинтересованности впрягаться еще и в эту судебную лямку он не имел. И потому некоторые эксперты до сих пор считают, что Босман просто стал пешкой в чьей-то большой игре. Но в многочисленных интервью и сам футболист, и его адвокаты не раз утверждали, что никаких революционных последствий своей активности не предполагали и боролись строго за права гражданина Босмана.

 Перевернутый мир

Бельгийцу пришлось запастись терпением. Общеевропейский суд в Люксембурге приступил к изучению его дел лишь в июне 1995-го. Ровно через полгода, несмотря на протесты ФИФА и УЕФА, верховная инстанция поддержала истца. Клубы лишились права вмешиваться в жизнь футболистов и требовать за них денег после окончания контрактов. А все игроки в футбол из стран Евросоюза получили безграничную возможность выступать в любой стране ЕС наравне с местными, не попадая под лимиты.

Очень скоро произошло все то, от чего предостерегал УЕФА. Сильнейшие игроки мира, прежде равномерно распределявшиеся по всему континенту, сконцентрировались в топ-клубах пяти главных лиг Европы. Отдельные команды полностью утратили национальные черты, регулярно выпуская на поле по 11 легионеров. На трансферном рынке началась вакханалия: игроки с помощью агентов стали выбивать из клубов бешеные гонорары за свои услуги, шантажируя работодателей бесплатным переходом к конкурентам.

Между прочим, первым пострадавшим от «дела Босмана» едва не стал нынешний тренер сборной России Станислав Черчесов. В декабре 1995-го его (тогда вратаря «Спартака») намеревался приобрести австрийский «Тироль» – на вырученные средства от продажи в «Мюнхен-1860» полузащитника Харальда Черны. Но после решения Евросуда немцы сообразили, что через несколько месяцев Черны достанется им бесплатно, и приостановили переговоры. Как следствие, притормозилась и сделка по Черчесову. В конце концов для российского голкипера все закончилось благополучно: «Тироль» вскоре купил его, и спартаковец за несколько лет стал легендой клуба. А Черны так и не продали – летом 1996-го он перебрался в Мюнхен свободным агентом.

А что же Босман? Что ему принесла победа в суде? Ничего. Босман незаметно доиграл во второсортных командах, больше времени тратя на суды, чем на футбол, и не нашел себя в жизни после завершения карьеры. Пробовал организовать бизнес на собственном имени – провалился. Устраивал коммерческие матчи в честь самого себя – опять неудача. Жена ушла, забрав детей. В 2013-м получил тюремный срок за нападение на бывшую подругу и ее дочь. Обанкротившись и, похоже, спиваясь, Босман живет на добровольные пожертвования от футболистов (к примеру, в 2019-м семья француза Адриана Рабьо перечислила ему 12 000 евро после удачного перехода игрока из ПСЖ в «Ювентус») и международной организации футбольных профсоюзов (FIFPro) – тех, кого он когда-то, по сути, озолотил.

Где он сейчас – никому не интересно. Как сказали бы некоторые тренеры – отработанный материал. Свое предназначение выполнил, а более никому не нужен. Хотя в историю футбола Босман, конечно, вписан навечно – человеком, который изменил этот мир. Вот только в лучшую ли сторону?