Под бомбами и в товарных вагонах: как в годы войны спасали главные музеи страны
Многие шедевры пережили войну благодаря хранителям, которые жили рядом с ящиками в холодных школах и театрахВ июне 1941 г. вместе с эвакуацией заводов, архивов и оборонных предприятий началась еще одна операция – менее заметная, но не менее масштабная. Из Москвы и Ленинграда вглубь страны срочно вывозили музейные коллекции: картины, рукописи, оружие, археологические находки, драгоценности и редкие книги. За несколько недель сотрудники музеев упаковали сотни тысяч предметов, многие из которых невозможно было восстановить в случае утраты. Коллекции Эрмитажа отправились на Урал, Третьяковской галереи – в Новосибирск, Государственного исторического музея – сначала в Хвалынск, а затем в казахстанский Кустанай. «Ведомости. Город» вспоминает, как в годы войны спасали шедевры мирового искусства.
Пустые рамы
22 июня 1941 г. уже через несколько часов после объявления войны сотрудники Эрмитажа снимали картины со стен. Работать приходилось почти без остановки: в музее понимали, что немецкие бомбардировки Ленинграда – вопрос времени. Особенно сложной была упаковка больших полотен. Картины снимали с подрамников, аккуратно сворачивали на огромные деревянные валы, перекладывали папиросной бумагой и тканью. Некоторые сотрудники потом вспоминали, что впервые в жизни держали в руках работы Леонардо да Винчи или Тициана не как исследователи, а как люди, физически отвечающие за их выживание.
В книге Сергея Варшавского и Юлия Реста «Подвиг Эрмитажа» описан эпизод, как научные сотрудники ночью вручную переносили тяжелые ящики по лестницам Зимнего дворца, потому что часть подъемников уже не работала. Люди срывали руки, падали от усталости, но останавливаться было нельзя: эшелоны должны были уйти из города до начала масштабных налетов. Многие женщины работали наравне с мужчинами – переносили упаковочные материалы, заколачивали ящики, дежурили в подвалах.
Когда коллекции вывезли в Свердловск, ящики разместили в подвалах и закрытых помещениях. Там же поселились сотрудники Эрмитажа. В воспоминаниях сотрудников музея (по книге «Эрмитаж. Хроника военных лет», составленной самим музеем) описывается, как искусствоведы зимой спали прямо в помещениях хранилища – в пальто и валенках, среди ящиков с эвакуированными коллекциями. Утро начиналось с проверки упаковки: не появилась ли сырость и не пострадали ли полотна в холоде. В некоторых помещениях рядом с произведениями старых мастеров стояли тазы – через потолок просачивалась вода.
Жизнь картин в эвакуации фактически стала отдельной музейной историей. Хранители регулярно раскатывали часть полотен и осматривали красочный слой. Реставраторы проверяли состояние лака, холста и грунта. По воспоминаниям сотрудников, сильнее всего боялись перепадов температуры: многие произведения старых мастеров были чрезвычайно чувствительны к морозу и сырости.
После войны реставраторы Эрмитажа отмечали, что часть произведений все же потребовала дополнительной консервации. На некоторых холстах появились микроскопические деформации грунта, а деревянные основы отдельных икон начали реагировать на изменения влажности. Но в целом эвакуация оказалась проведена настолько профессионально, что крупнейшие шедевры не пострадали. Позднее реставраторы называли это почти чудом, учитывая условия транспортировки и хранения.
В Ленинграде тем временем остались пустые залы. Но даже в блокаду сотрудники продолжали проводить экскурсии. Посетителям показывали не картины, а пустые рамы и рассказывали, какие произведения здесь висели раньше. В воспоминаниях блокадников часто встречается ощущение почти мистической тишины Эрмитажа – будто музей продолжал существовать даже без коллекции.
Во время одной из бомбежек в здание Эрмитажа попал снаряд. Сотрудники тушили пожар и одновременно выносили из залов уцелевшие предметы. Искусствовед Владимир Левинсон-Лессинг позднее вспоминал, что хранители в те месяцы жили «между искусством и смертью» (цитата по книге Сергея Варшавского и Юлия Реста «Подвиг Эрмитажа»).
Искусство в пути
В Третьяковской галерее эвакуация тоже началась практически сразу. Сотрудники работали круглосуточно: снимали картины, вынимали их из рам, сортировали и упаковывали. Многие полотна приходилось перевозить в рулонах – иначе они просто не помещались в вагоны.
В воспоминаниях сотрудников галереи (по книге «Третьяковская галерея в годы Великой Отечественной войны», составленной сотрудниками музея) сохранилось описание того, как грузили знаменитые работы Репина и Сурикова. Огромные холсты несли сразу несколько человек, стараясь не задеть углы дверей и лестничные пролеты. Люди работали в полутьме – окна были заклеены и затемнены из-за угрозы авиаударов. Некоторые сотрудники позже признавались, что больше всего боялись случайно повредить картину собственными руками.
В книге воспоминаний также описывается, как сотрудники музея сопровождали эшелоны до Новосибирска. На остановках они проверяли состояние ящиков и прислушивались, не скрипят ли крепления внутри вагонов.
В Новосибирске коллекции разместили в строящемся здании Оперного театра. Там не хватало отопления, поэтому музейщики сами утепляли помещения – заколачивали окна, натягивали дополнительные перегородки, следили за влажностью. По воспоминаниям сотрудников, зимой в хранилищах температура иногда опускалась почти до нуля.
При этом картины не просто лежали в ящиках. В эвакуации Третьяковская галерея устраивала для жителей города и раненых в госпиталях небольшие выставки картин, которые можно было безопасно экспонировать. Для многих людей это были первые в жизни встречи с подлинниками русской живописи.
Один из сотрудников галереи вспоминал, как рабочие оборонного завода после экскурсии долго стояли перед картиной Левитана и молчали, потому что «она напоминала мирную жизнь» (цитата по книге «Третьяковская галерея в годы Великой Отечественной войны»). Искусство в эвакуации неожиданно стало частью военного быта.
Похожие истории происходили и в других музеях. В Русском музее сотрудники перед отправкой в Пермь прятали скульптуры в ящики с песком, а в Петергофе хранители пытались спасти хотя бы часть фонтанной скульптуры – некоторые фигуры закапывали прямо в парках. После освобождения пригородов многие сотрудники возвращались на руины дворцов и по памяти восстанавливали довоенные интерьеры.
Баржа №1717
Одной из самых тяжелых стала эвакуация Государственного исторического музея (ГИМ). Как рассказала в беседе с «Ведомости. Городом» заведующая отделом письменных источников ГИМ Наталья Демидова, уже в конце июня 1941 г. в музее начали круглосуточно сколачивать ящики для упаковки коллекций.
28 июля буксир «Чибью» с двумя баржами вышел из Москвы. На барже №1717 находилось «Государственное хранилище №1» – коллекции сразу нескольких музеев и библиотек, отметила Демидова. Вместе с экспонатами в эвакуацию отправились сотрудники и их семьи. Путь по Волге оказался тяжелым. В районе Вольска баржи не смогли пройти дальше из-за мелководья. Тогда музейщикам пришлось вручную перегружать тяжелые ящики на дощаники. В личных дневниках сотрудников ГИМ сохранились записи о том, как люди сутками работали на пристани, стоя по колено в холодной воде.
Сотрудники музея вспоминали, что некоторые ящики весили по несколько пудов, а грузчиков не хватало, поэтому научные сотрудники сами таскали коллекции. После разгрузки у многих были сорваны спины и разбиты руки. Одна из сотрудниц музея позже вспоминала, что ладони приходилось перевязывать бинтами прямо поверх заноз и кровавых мозолей.
Сначала фонды разместили в школе в Хвалынске, но осенью 1941 г. стало ясно, что в городе небезопасно. Тогда коллекции отправили дальше – в Кустанай. До Казахстана музейщики ехали почти месяц в нетопленых товарных вагонах. В воспоминаниях сотрудников сохранились описания того, как ночью люди грелись, прижимаясь к ящикам, а воду для чая приходилось растапливать из снега на станциях.
В Кустанае коллекции разместили в здании бывшего Госбанка. По словам Демидовой, сотрудники фактически жили внутри хранилища. В архивах сохранились письма, где музейщики подробно описывают ежедневный быт: как сушили одежду над маленькой печкой, как делили последний хлеб и как дежурили по ночам рядом с фондами во время сильных морозов.
В эвакуации музей неожиданно перестал быть местом хранения прошлого – он стал частью повседневной жизни военного тыла. И даже в этих условиях сотрудники продолжали научную работу. В свободное время они разбирали архивы, описывали коллекции и читали лекции в госпиталях и воинских частях.
Возвращение памяти
Осенью 1944 г. началось возвращение коллекций в Москву и Ленинград. На Казанский вокзал встречать эшелоны Государственного исторического музея пришли почти все сотрудники. Как рассказала Демидова, ящики выгружали вручную и лебедками поднимали прямо в окна музея. После нескольких лет дороги и хранения нужно было проверить состояние буквально каждой вещи.
Во многих воспоминаниях этот момент описан почти как медицинский осмотр после долгой болезни. Хранители осторожно открывали ящики, проверяли ткань, бумагу, упаковку. Люди боялись увидеть плесень, трещины или следы сырости, но крупнейшие музейные коллекции удалось сохранить почти полностью. Для сотрудников это было главным итогом нескольких лет жизни в эвакуации. Появление картин в залах музея воспринималось как возвращение к нормальной жизни.
После войны реставраторам пришлось провести огромную работу. Часть полотен нуждалась в укреплении красочного слоя, некоторые рамы были повреждены во время перевозок, а документы и рукописи приходилось дополнительно просушивать и очищать. Но специалисты отмечали: если бы эвакуация задержалась хотя бы на несколько недель, многие коллекции могли погибнуть в блокадном Ленинграде или во время бомбардировок Москвы.
Музейщики еще долго вспоминали не официальные церемонии, а бытовые детали эвакуации: запах сырого дерева в подвалах, ледяные вагоны, ночные дежурства и бесконечные ряды ящиков с произведениями искусства. История музейной эвакуации в итоге стала свидетельством того, как в годы войны культура оказалась частью общего сопротивления. Пока одни защищали страну на фронте, другие – в подвалах, товарных вагонах и временных хранилищах – сохраняли ее память.