Рустам Рахматуллин: «Девелоперы шаг за шагом идут в центр»

8 июля Второй кассационный суд рассмотрел иск «Архнадзора» к Мосгордуме и мэрии Москвы. Активисты оспаривают статью городского закона «Об объектах культурного наследия», который автоматически лишает охранного статуса выявленные памятники, не внесенные к 1 июля 2025 г. в реестр региональных. В первых двух инстанциях суд встал на сторону ответчиков, кассация оставила это решение без изменений. «Архнадзор» не согласен с такой позицией и намерен продолжать обжаловать ее в Верховном суде.

Сооснователь организации Рустам Рахматуллин в интервью «Ведомости.Городу» – о том, зачем сохранять памятники архитектуры, чем опасны небоскребы в центре столицы и какие сложности возникают при работе с городскими властями.

«1300 зданий остались без защиты от сноса» 

– На рубеже 2003–2004 гг. образовался проект «Москва, которой нет». Из его названия следовало, что он собирается заниматься рассказом об утраченном городе. Это был просветительский выставочно-книжный проект, а позже и экскурсионный. Но потребность в градозащите была уже так велика, что фактически «Москва, которой нет» приняла на себя эту роль и примерно с 2004 по 2008 гг. совмещала просветительские и «боевые» функции. В конце 2008 г. московские градозащитники, как индивидуальные, так и организованные в группы, задумались о коалиции, об объединении усилий. Так в феврале 2009 г. появился «Архнадзор». 

И конечно, предпосылкой стало изменение характера информационных технологий. К началу века интернет достиг такого состояния, что градозащита приняла современные формы. Если еще в 1990-е гг. приходилось рассчитывать только на стороннюю прессу, то с начала 2000-х гг. у нас появились собственные площадки, которые стали нашим рупором. 

– Потому что количественные изменения к худшему перешли в новое качество. Наши юристы работают на волонтерской основе, изыскивают свободную минуту для того, чтобы этим заниматься, поэтому мы стараемся грамотно распределять ресурсы. Но когда возникает такая история, когда более 1300 сооружений, по нашим подсчетам, одновременно выбрасываются в корзину и при пересчете у нас получается 16–17% от всего московского наследия – шестая часть, – не реагировать уже не получается. 

Кроме того, это неуважение к ученым многих специальностей, которые сделали выявление памятников делом своей жизни. Это архивная работа, работа архитекторов-реставраторов на натуре, искусствоведов, историков архитектуры, историков искусства, работа художников-реставраторов, некрополистов. Многих исследователей уже нет на свете. Кто-то из них не обладает общественным темпераментом, кто-то – в преклонном возрасте.

Это прямое поощрение вандализма. Закон как бы говорит: «Ребята, мы сняли охранный статус в тысяче мест». Застройщики начинают собирать бумажки под снос, получать подтверждение, что это не памятник по версии правительства Москвы. 

Здесь есть важный нюанс: разрушение и порча выявленных памятников криминализованы, преследуются по статье 243 УК. Уголовная ответственность за это появилась благодаря поправкам 2015 г. То есть памятнику даже необязательно попадать в реестр объектов культурного наследия, достаточно быть выявленным, чтобы находиться под защитой закона. Получается, что сейчас эти 1300 зданий и сооружений остались без защиты от сноса. 

Что тут можно сделать, кроме как пойти в суд и пройти эту процедуру вплоть до Верховного суда, если это понадобится? Я не понимаю, как иначе.

– В 2019 г. мэрия Москвы прекратила принимать заявки о постановке зданий на госохрану. Нам стали приходить исключительно отказы на включение в перечень выявленных памятников, сначала по формальным основаниям: например, в списке литературы переставлены местами год и город издания. А на третий раз просто отказывают без объяснения, потому что закон позволяет этот отказ не мотивировать.

Незадолго до того, в 2017 г., мы создали вместе с мэрией, как это ни удивительно, список «Реновация без сноса», куда вошли расселяемые жилые дома даже XIX века, много сталинок и авангарда. Список выглядел как приложение к документам по реновации. Сама мэрия все эти годы до последнего времени подчеркивала существование этого списка. В прошлом году все закончилось. 

– Свою деятельность мы, конечно, продолжаем. Стараемся на каждой точке противостоять разрушению: предавать гласности, фиксировать каждый снос, иногда выходить на улицу – когда ломают, например, XVIII век, как это было с флигелем усадьбы Демидовых (располагался в Огородном переулке недалеко от Мясницкой улицы, был возведен в середине XVIII века. – «Ведомости. Город»). Также мы участвуем в работе Госдумы, входим в рабочую группу при комитете по культуре: не без нашей помощи были приняты обширные поправки 2015 г. в закон «Об объектах культурного наследия».

«Москва более открыта к обновлению»

– Это, в сущности, непрерывный процесс. Ошибочно думать, что все памятники уже обнаружены. Они выявляются по нескольким основным направлениям.

Во-первых, удревнение датировок (отнесение сооружения к более раннему времени, чем было принято считать. – «Ведомости. Город»). Дом, который выглядит как постройка, например, XIX века, примерно раз в год оказывается постройкой XVII века, или, например, первой половины XVIII века.

Во-вторых, это архивные данные. Объект культурного наследия – это не всегда памятник архитектуры. Это может быть мемориальное здание самого скромного вида, в котором кто-нибудь родился, жил, творил, бывал. Или с ним там случилось что-нибудь важное.

Третий аспект – переоценка художественных эпох. Закон ставит ограничение в 40 лет для подачи заявки на охрану. Таким образом, мы сейчас можем заявлять на охрану здания до 1986 г. Можно сказать, что закрываем советский период. В частности, хрущевский, брежневский модернизм и немногочисленные произведения горбачевского времени уже могут заявляться на охрану.

– Это мемориальный аспект. Поэтому закон называется не «Об охране памятников архитектуры», а «Об объектах культурного наследия». Есть ли что-нибудь архитектурно значимое в домике, где родился Чехов, или в домике Лермонтова в Тамани или в Пятигорске? Они ценны по соображениям мемориальности. 

На Ленивке близ угла Волхонки стоит проведенное нами на государственную охрану трехэтажное здание: простейшая архитектура, с очень большим, как будто растесанным окном, смотрящим на Кремль. Но на его втором этаже была мастерская Тропинина, а на его третьем этаже с большим окном была мастерская Серова. То есть великий портретист XIX века жил внизу, великий портретист Серебряного века жил наверху. Второй о первом, скорее всего, не знал. Это фантастическая история. К архитектуре это не имеет никакого отношения. Мастерская художника – это, как правило, довольно простое здание с большим окном, но оно имеет абсолютно другую ценность.

– У каждого памятника есть охранная зона – так сказать, «зонтик», который накрывает территорию вокруг него. Ценные здания на этой территории охраняются не потому, что они самоценные, а только потому, что они – среда памятника. Закона о защите самой исторической среды нет. Режим охранной зоны запрещает строительную деятельность на этом месте, за исключением регенерации утраченных элементов. Но режим и границы охранной зоны могут меняться – например, если рядом обнаружили еще один памятник.

Главный отрицательный эффект градостроительной деятельности, на мой взгляд, – в уничтожении визуальных связей и панорам исторического города. Мы видим, что девелоперы шаг за шагом идут в центр. Например, сейчас проектируется небоскреб на Старой Басманной улице на месте выведенной Басманной больницы. Он ставится прямо на линии классической московской переклички – между собором Богоявления в Елохове и церковью Никиты Мученика на Старой Басманной. Это пример грубейшего вторжения в исторический центр.

Памятники старины и небоскребы едва ли могут гармонично сосуществовать, поскольку современный модернизм культивирует дисгармонию и эксплуатирует наследие для создания контрастов. Приведу популярный пример с высотными зданиями на площади Белорусского вокзала позади старообрядческой церкви. Что здесь создает образ? Старообрядческая церковь. Модернизму привычно вышибать историческую среду и выгодно смотреться на фоне штучных объектов исторического города. 

Другой аспект – слом высотных характеристик. Если Петербург еще держится – там камень сложнее с места сдвинуть, чем в Москве, то у столицы никакой, на мой взгляд, единой градостроительной политики не существует. 

– Я думаю, что главная причина метафизическая. Петербург был градостроительным образцом в свой столичный период. Например, когда возник стиль модерн в Серебряном веке, он уже физически не находил достаточного места для себя на левом берегу Невы. Город на левом берегу в огромной степени эклектичен – там преобладает исторический стиль середины – второй половины XIX века. Чтобы возник город-модерн, к услугам Петербурга была Петроградская сторона в районе Каменноостровского проспекта. На этом примере видно, как прочно «схватился» город.

У Москвы природа другая, она в этом смысле более открыта к обновлению. Но обновляться она умеет плохо, делает это через разрушение.

Постановка домов в один фасад, плечом к плечу – это такая форма «схваченности». То есть видно, что город буквально склеен, стена к стене. Но это следствие разрушения усадебной структуры, которая была гораздо более открытой. Аксонометрические планы (особый вид чертежа, который показывает городскую застройку в объеме и объединяет в себе свойства карты и рисунка. – «Ведомости .Город») Петербурга XVIII века – вид на город с высоты птичьего полета – показывают, что город был в этом смысле очень просторный. Такая Москва в дельте Невы.

С этой усадебной структурой в обеих столицах боролся доходный дом. Что происходило? Хозяин, который хотел зарабатывать на сдаче квартир, покупал усадьбу, частично или полностью ломал ее. Из-за этого менялся тип пространства. Доходное строительство в Петербурге победило.

В Москве эта борьба усадебной и доходной структур не закончилась чьей-то победой. Например, Пречистенка сохранила усадебное господство. А на соседней Остоженке выиграл доходный дом. Город, сохранивший усадебную структуру, как Москва, или сохранивший хотя бы паритет двух типов застройки, – это город с открытыми пространствами. А открытые пространства рискуют оказаться предметом заполнения, перестройки, словом, агрессии. В Петербурге этих открытых пространств почти не осталось. То есть там новое строительство почти всегда должно выбить старый дом, стоящий плечом к плечу с соседями, образовать пробоину. В Москве идет борьба еще и за воздух. 

– Радикально поменялась. Благоустройство – это все преходящее. А вот высотное строительство, лезущее в центр, необратимо – если не на века, то на очень долгие десятилетия. Небоскребы, как я уже говорил, постепенно наступают на центр города. Прощупывают почву: что будет, если построить небоскреб на Старой Басманной? Замеряют уровень критики: приемлемо. А если на Садовом кольце? Тут пока что критика погромче. 

Причем такую тягу к небоскребам даже нельзя назвать только вестернизацией, потому что это подражание как Нью-Йорку, так и Сингапуру. Эти города – океанские, там дистанция восприятия не ограничена. Как это бьется с мейнстримом, с консервативными ценностями? Я не понимаю. Москва изменилась визуально.

– Да, работаем. У нас есть координационный совет градозащитных организаций России. В него входят как некоторые активные отделения ВООПИК (Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры. – «Ведомости. Город»), так и организации вне ВООПИКа. Было время, когда в городах даже придумывали названия, аналогичные нашему – «Архистраж», «Архзащита», Архдозор». 

Координационный совет работает чаще всего по переписке. Но до пандемии мы собирали съезды, выработали законотворческую хартию.

Есть ситуации абсолютно трагические – как в Екатеринбурге. В нем утрачена историческая целостность из-за сноса и высотного строительства. Это руины старины. А есть Казань, где наша коллега Олеся Балтусова стала помощником Рустама Минниханова (глава республики Татарстан. – «Ведомости. Город») и постаралась развернуть город от края пропасти. 

Кроме того, есть федеральные проекты. Например, совершенно великий проект «Консервация» центрального совета ВООПИК. Это волонтерские работы на заброшенных усадьбах и храмах, главным образом в центральных регионах страны. Это не реставрация, а более простые работы – перекрытие кровли, поддержание памятников до лучших времен.

«Чем шире общегородская коалиция, чем больше шансов у наследия»

– Я не инженер, но сейчас защита Шуховской башни строится на том, чтобы проверить достоверность этой экспертизы. Это инженерно-техническая, а не историко-культурная экспертиза. Для того, чтобы ее проверить, нужна добрая воля собственника – РТРС (Российская телевизионная и радиовещательная сеть, оператор эфирной теле- и радиопередающей сети страны. – «Ведомости. Город»). Для нас это повтор истории 2014 г., когда РТРС предложила то же самое. 

Тогда за башню вступились все – не только Архнадзор, но и местные жители, огромное количество специалистов, наших международных экспертов по линии ЮНЕСКО. Оказалось, что все не так плохо, и было решено, что все поправимо. Чем шире защитная коалиция, тем результат лучше.

Даже начались работы – был сделан временный внутренний каркас. Сейчас все начинается сначала. Кроме этого каркаса за 12 лет ничего не было сделано. Еще 12 лет коррозии – это ответственность РТРС.

Поэтому заказчик должен оказать доверие альтернативным экспертам, не закрываться и все еще раз проверить. Все, кто сейчас выступает по этой теме, говорят, что башню сохранить можно. Одновременно надо понимать, что с ней делать с практической точки зрения. На мой взгляд, буквально ничего. Не надо ее нагружать, не надо возвращать в нее лифт – его не было в проекте Шухова. К этой башне нужно отнестись как к монументу. Использовать полезно монумент нельзя, он просто стоит, и на него садятся голуби. Если РТРС не использует башню как передатчик сигнала, значит, это монумент. А подвешивать к нему лифт, чтобы возить новобрачных, зарабатывать на этом деньги, или поднимать одного-двух человек сфотографировать Москву сверху – оно того не стоит. 

– Я просто надеюсь. Для этого нужна добрая воля. Это один из тех случаев, когда кроме нас включается в широком понимании город. Чем шире общегородская коалиция, чем больше шансов у наследия. Это то, что называется в юриспруденции интересом неопределенного круга лиц. Когда горожане явно есть, когда их мнение явно слышно, когда Telegram шумит, когда лидеры общественного мнения участвуют, тогда Москву можно спасти. 

– У нас, как и у других, нет точных сведений. Мы пользуемся тем же источником информации, который ссылается на инсайды, что такое решение принято. Во-вторых, мы принимаем к сведению обтекаемый пресс-релиз застройщика, который говорит, что все расчудесно. Но дыма без огня не бывает. Интересно, что само правительство Москвы никак информацию не комментирует. Хотя чего бы проще.

Сохранить Электрозавод можно, если сохранится интерес «широкой общественности». Когда мы не одни, когда действительно поднимается «вся Москва», шансы возрастают.