Статья опубликована в № 3854 от 18.06.2015 под заголовком: Смытые и забытые

Героев «На дне» смыли в трубу

В берлинском спектакле Михаэля Тальхаймера они живут в канализации

Собственно, фекально-анальная тема возникла еще в «Вольном стрелке», постановке Михаэля Тальхаймера и сценографа Олафа Альтмана для берлинской Staatsoper. Там сцена напоминала и пещеру, и нечто вроде прямой кишки с отверстием. Но только напоминала. В новой постановке все недвусмысленнее. В инсценировке Nachtasyl («Ночлежка» – раннее название пьесы «На дне» Максима Горького) клаустрофобии еще больше, а света в конце тоннеля, созданного сценографом Олафом Альтманом, нет вообще.

Перед нами длинная и узкая труба с мерцающим аварийным освещением, по стенам которой стекают коричневые ручейки. В скапливающуюся на дне жижу «сливаются» (другого слова не подберешь) через щель наверху обитатели ночлежки. Немытые существа, одичавшие настолько, что даже слова их похожи на лохмотья – разговаривают так, словно у них речевая травма. У одних, как у не вынимающего руку из штанов полицейского Медведева (Ульрих Хоппе), вместо монолога соло с мастурбацией. Другие, как сломавшиеся автоматы, зациклены на одних и тех же репликах: Анна (Алина Штиглер) вместе с кровью методично выхаркивает из легких «Я умираю», а разгуливающая в белых трусах и красном лифчике Василиса (Юлия Боеве) чуть что с истошным воплем «Грязь! грязь!» тычет пальцем в загаженные пол и стены.

Огромная пьеса спрессована в полуторачасовое ревю из таких вот соло. Психушка или ночлежка, собственно, не важно. Дно. Одним разговорные навыки и память как будто совсем отшибло, другие, как Актер (Феликс Роемер), не могут остановиться, пока их не вытошнит всеми заученными чужими мыслями, стихами и монологами.

Тальхаймер и «Шаубюне»

«На дне» – третья по счету работа Тальхаймера в этом театре. В 2011-м он выпустил «Власть тьмы». В 2013-м состоялась премьера «Тартюфа» – этот спектакль с уникальной сценографией Олафа Альтмана осенью показали на московском фестивале «Новый европейский театр» (NET).

Еще бы – столько падать! Кто тут ниже шлепнулся, кто еще сохранил человеческий облик, Тальхаймер не разбирается. Для него все одним дерьмом мазаны. От совсем не старца тут, а молодого и красивого Луки (Тильман Штраус) – в белом костюме и теннисных туфлях он как будто слился в этот ад прямиком из какого-нибудь казино на Лазурном берегу. До Барона (Инго Хюльсман) в шелковой пижаме – и этого, похоже, в чем застала жизненная катастрофа, в том и явился.

Слиты и забыты. И как люди, и как носители никому уже не нужных там, наверху, идей. Попытки выбраться наружу – через все то же сливное отверстие – чем экстремальнее (для них самих и для зрителей, которым приходится уворачиваться от опасно перелетающих через кромку сцены в партер актеров или летящей со сцены грязи), тем безнадежнее. Трупов все больше, жизненного пространства все меньше: приходится сначала перешагивать через тело Анны, которую здесь буквально душит в объятиях Лука, потом спотыкаться о труп Костылева, обходить зависающую в позе Иисуса на кресте Наталью или натыкаться на кого-то, кто спит прямо в лужах, уже от пролитой крови красно-коричневых.

Жутко? Не очень. Натурализм Тальхаймера не то чтобы умеренный, он – ненастоящий. Этот данс-макабр в канализации функционирует как шоу, в котором все просчитано, ритмически организовано и поэтически зарифмовано – световые эффекты, звуковая партитура (композитор Берт Вреде), хореография падений, драк, секса, которым тут занимаются почти так же, как разговаривают, – одержимо, случайно и наизусть. Так что хрестоматийный в нашей традиции разговор о правдоподобии или о том, какую правду предпочесть, Тальхаймер тоже сливает, даже не начав. В канализацию. Вместе со всем прочим Scheisse – враньем Луки, риторикой Сатина, фальшивыми оргазмами Василисы и вымученными ее брата полицейского.

Берлин

Пока никто не прокомментировал этот материал. Вы можете стать первым и начать дискуссию.
Комментировать