Статья опубликована в № 4631 от 15.08.2018 под заголовком: Шестьдесят плюс

Что общего между Ингмаром Бергманом и Майклом Кейном

Документальные фильмы «Бергман» и My Generation воспели эпоху 1960-х
Прослушать этот материал
Идет загрузка. Подождите, пожалуйста
Поставить на паузу
Продолжить прослушивание

Ингмар Бергман и Майкл Кейн, герой-рассказчик в My Generation, – странная парочка. Но именно эти фигуры сложились в августовском прокате в неожиданный дуэт: один накануне наступления 1960-х определил траекторию истории кино на весь оставшийся век, другой стал героем этих самых 1960-х, ироничным парнем из простых.

Бергман становится Бергманом

В 1957 г. Ингмар Бергман выпустил на экраны «Седьмую печать», придумал и снял «Земляничную поляну», поставил четыре спектакля (одним из них был «Пер Гюнт» – до Бергмана считалось, что эту пьесу Ибсена невозможно поставить), работал для телевидения и отмахивался от язв желудка и кишечника. У 39-летнего режиссера к этому моменту было шестеро детей (в которых он путался) и отношения с несколькими женщинами: тогдашней женой Гун Грут, звездой «Земляничной поляны» и будущей «Персоны» Биби Андерссон, будущей женой Кяби Ларетей и, кажется, кем-то еще, но со счета сбивались даже сами фигурантки бергмановского пантеона (в одной из самых смешных сцен в фильме Лив Ульман характерно путается: «Подождите, сначала была Хариетт, потом Биби, ой, нет, Гун, Биби, Кяби»).

1957-й стал не просто пиком бергмановского трудоголизма. После выхода «Седьмой печати» он, как и его встретившиеся со Смертью герои, переходит в другое состояние: из смертного режиссера он становится великим автором, главным национальным достоянием Швеции. Из раздираемого неврозами, депрессией, синдромом беспокойных ног, клаустрофобией, неуверенностью, одержимостью женщинами, детскими травмами и кошмарными снами кинематографиста Бергман трансформируется в официально признанного гения – раздираемого всем тем же. 1957 год, который документалистка Яне Магнуссон сделала центральным для своего фильма, стал поворотным в наполненной шепотами и криками вселенной Бергмана – потому что именно тогда он принимается по-настоящему переплавлять свои фрустрации и обсессии в кино, снимать тотально личные картины.

Он – Исак Борг в «Земляничной поляне» и маленькие герои «Фанни и Александра», о себе он снимает «Персону» и «Осеннюю сонату», он отстраняется и исповедуется одновременно, и именно это делает Бергмана главным режиссером XX века, века беспощадного самоанализа и рефлексии, доводящей человека не до экзистенциальной уже, а до вполне конкретной тошноты. Пружина, сжимавшаяся несколько десятилетий, вплоть до 1960-х накручивавшая витки (жесткий отец, религия, юношеские симпатии к Гитлеру, юношеская же сексуальная нереализованность, недовольство своими ранними фильмами), разжалась, когда Бергман сделал свои фильмы и спектакли территорией самопознания – как никто до него и как никто после.

В фильме Яне Магнуссон есть удивительные кадры: на съемках «Седьмой печати» Бергман, у которого были на этом фильме крошечный бюджет и полная творческая свобода, следит, чтобы в кадр не попали дома спального района, какие-то обычные панельки. Рыцарь Антониус Блок, по пятам за которым ходит Смерть, средневековый лес, и сквозь него проглядывают обыкновенные, совершенно незловещие домики – полное, казалось бы, разрушение иллюзии. Фокус в том, что именно бергмановскую магию эти домики не разрушили бы, даже попав в кадр. «Кто-то видит Смерть, а кто-то – актера Бенгта Экерота с выбеленным лицом», – говорит в фильме сам Бергман, очевидно лукавя. Одно из главных свойств его картин – условность, которую невозможно разрушить, как одно из свойств его легенды: ни один налоговый скандал, ни одно вымаранное из редакции мемуаров воспоминание, ни одна самая несимпатичная подробность биографии ее не разрушают. Бергман остается Бергманом, даже когда фильм Магнуссон подходит к очевидному и остро стоящему именно сегодня вопросу: если большой художник мучит людей, обижает их, манипулирует ими, не допускает никакого инакомыслия, создает вокруг себя культ, за предательство которого можно поплатиться карьерой, – это вообще как? Не нужно ли осудить такого художника, отчислить из великих, убедить себя, что не так-то он был и значителен? Вместо ответа Яне Магнуссон включает в картину эпизод, в котором великий Бергман унижается перед не желающей после команды «Мотор!» бежать в правильном направлении кошкой. И вопрос снимается сам собой.

Кейн становится Кейном

Другую, в меньшей степени склонную к рефлексии и в большей степени подверженную рок-н-роллу сторону 1960-х показал в картине My Generation британский режиссер Дэвид Бэтти. Сопродюсером и рассказчиком выступил Майкл Кейн, решивший вспомнить, как ему жилось в сбросившем оковы британской классовой системы Лондоне 1960-х, и заодно проинтервьюировать (выживших) товарищей – Пола Маккартни, Марианну Фейтфулл, Дэвида Бейли. Не склонный в отличие от Бергмана к публичному самоанализу Кейн остается на протяжении фильма скорее эдаким кокни-Вергилием, ироничным экскурсоводом, препровождающим нас на экскурсию в 1960-е. The Beatles, The Rolling Stones, мини-юбки, поп-арт и сексуальная революция – обязательные и необходимые остановки в этом путешествии, но самая интересная линия в фильме все-таки актерская судьба самого Кейна, непосредственно связанная с изменившимся в конце 1950-х – начале 1960-х устройством британского общества. Рабочее происхождение не позволяло Кейну претендовать на роли, например, офицеров и вообще образованных людей, поскольку режиссер-британец никогда не поверил бы в то, что Кейн сможет избавиться от кокни-выговора. С кокни-выговором же выбиться в кинозвезды было еще сложнее. Не случись в мире 1960-х, и замкнутый круг так и остался бы для непривилегированных актеров замкнутым кругом, а Кейн не стал бы тем, кем стал: звездой «Альфи» и «Досье Ипкресс», гордящимся своим неаристократическим происхождением и прославившим английский пролетариат не хуже профсоюзного движения. При этом Кейн на самом деле не вполне типичный герой 1960-х: трудолюбивый (даже слишком: сам много раз шутил о качестве множества фильмов в своей фильмографии) и знающий цену своему успеху, он не экспериментировал с наркотиками (в фильме Кейн рассказывает, что один раз покурил траву – не понравилось) и не пробовал изменчивый мир на прочность – не для того он становился главным английским кокни-героем.

Возможно, именно поэтому Кейн – единственный герой My Generation, который физически появляется в кадре. С другими персонажами создатели фильма проделали формальный фокус: и Маккартни, и Фейтфулл, и Бейли, отвечающих за кадром на вопросы Кейна, мы видим только в хронике, молодыми и красивыми. Решение, много раз Кейном в интервью обоснованное и от этого не менее с его стороны спорное: неужели стоило пережить 1960-е, чтобы теперь скрывать оставленные этим временем отметины?

«Бергман» в прокате с 9 августа

My Generation в прокате с 16 августа

Пока никто не прокомментировал этот материал. Вы можете стать первым и начать дискуссию.
Комментировать
Читать ещё
Preloader more