Бедная родственница
Уроженка Новосибирска Нина Садур в Москве о себе заявила в 80-е и долгое время выступала в амплуа чрезвычайно талантливой, но странной девушки - авторши столь же странных, как и она сама, пьес и рассказов.
"Ехай! ", "Чудная баба", "Панночка"манили режиссеров, но, как правило, заводили в тупик. Однако нынешний год по отношению к Садур подтвердил известное правило: вчерашний андерграунд часто становится сегодняшним мейнстримом, "искусство не для всех"обретает широкий круг почитателей. Теперь Нине Садур заказывают пьесы театры, явно рассчитывающие на массовую публику. Весной Марк Захаров ставит Ленкоме "Мистификацию"по садуровской инсценировке "Мертвых душ", а на ближайшие дни в театре им. А. С. Пушкина намечена премьера спектакля "Памяти Печорина"по ее новой пьесе.
- Режиссеры часто жалуются на отсутствие современной драматургии, драматурги, в свою очередь, пеняют режиссерам, что те не ставят современных пьес.
Как вы оцениваете эту ситуацию взаимных обид? - Драматурги - это не грибы, вырастающие после дождя, и их всегда меньше, чем режиссеров, актеров и театров. А то, что не ставят современных драматургов, видимо, связано с тем, что пьесы слабые. Впрочем, я не читаю того, что пишут. Мы все настолько разные, что никто не может мне ничего дать. Хотя недавно я видела пьесу Александра Строганова "Интимное наблюдение"во МХАТе и могу сказать, что это открытие уровня Вампилова.
Он владеет тем литературным языком, которым сейчас никто не владеет, и тем не менее я не вижу, чтобы кто-то схватился за него, начал его ставить.
- Но писатель может в совершенстве владеть литературным языком и не улавливать нерв времени и его сюжет.
- Сейчас время слишком быстро меняется, чтобы его можно было поймать, да я и не считаю это задачей литературы - отразить действительность. Я вообще против того, чтобы литература отвечала на запросы общества и решала какие-то социальные проблемы. Сегодня реальный мир так закручен, заморочен и заверчен, что, к моему ужасу, сам превращается произведение искусства. Он переполнен символами и знаками, которые нельзя не заметить.
Я жила сейчас на даче, в Лобне, меня окружали простецкие, но не гнилые лица. Молодые, красивые парни - и все они отсидели. Одна простецкая мать мне говорила про своего сына: "Да он все равно сядет". Русский народ всегда готов к беде, и он ее пестует, он живет в ней, и он живет ей.
- Может ли сегодня быть сделано серьезное литературное открытие? - Не знаю, литература ведь никуда не девается.
Мало того, я заметила, что за последний год появился опять интерес к серьезной культуре. Мы ведь такая нация - мы разгильдяи, но духовно мы не легкомысленны, и нам очень быстро надоедает попса. Сейчас начнется откат от коммерческого искусства в сторону традиционных и консервативных ценностей.
- Вы пишете пьесы по заказу? - Иногда пишу. Пьеса "Брат Чичиков"по мотивам гоголевских "Мертвых душ"писалась специально для Марка Захарова и Ленкома, "Памяти Печорина" - специально для Михаила Мокеева и театра им. А. С. Пушкина.
- Пьеса "Памяти Печорина"почти не имеет общего сюжета с повестью Лермонтова. Почему? - Проза и драматургия - два разных жанра. Ты можешь быть каким угодно новатором, но есть кодекс правил, который невозможно нарушить, иначе это будет не пьеса. И мне - человеку неорганизованному и хаотичному - ужасно интересно втискивать себя в эти рамки.
- Влияет ли работа над такими произведениями, как "Мертвые души"или "Герой нашего времени", на вашу собственную жизнь? - Сначала я очень сильно болею, отторгаю чужое произведение, впадаю в панику. "Брат Чичиков"я писала шесть лет. Но постепенно начинаешь врастать в текст. Ты попадаешь в произведение как персонаж. Я вижу героев словно отраженными в зеркале. То же самое с Печориным: когда прочитала "Героя", я в ужас впала. Гоголь по сравнению с Лермонтовым показался невероятно простым. У Гоголя язык вне пола, у Лермонтова - мужской язык. Что мне было с этим делать - я же женщина. Потом стала привыкать, вижу: и язык живой, и мужские характеры, которых я так пугалась, изумительные. Бабы у него плохие. А знаете почему? Ему женщины неинтересны. Даже в пьесе я написала: "Мы запомнимся только родинкой и английской ботинкой". Вера - это только родинка, а Мери это тусклый взгляд из-под опущенных ресниц и английская ботинка, которая так сжимает щиколотку, что хочется поцеловать. Все, больше там нет ничего, женщина - это схема. И героини у меня мстят за то, что они неинтересны.
- Вы явно двигаетесь в глубь веков - от "Мертвых душ"к "Герою нашего времени". Что следующее? - Державин - вот где есть герой. И дальше я бы окунулась в русскую языческую культуру. Я бы Хлебникова взяла - он близок к этому.
- Считаете ли, что спектакль должен быть адекватен пьесе? - Бывает либо плохо, либо ошеломляюще хорошо - но совершенно другое, не то, что ты придумал. С этим я смирилась - может быть, именно это и наносит мне травму. Они выпили мою кровь и теперь живут там, на сцене. В театре я всегда ощущаю себя бедной родственницей.
- Даже когда кричат: "Автора, автора! "? - Все равно. Я стою на узкой кромке света у линии рампы перед черной темной бездной, которая повторяет твое имя и клокочет. И я хочу просто упасть туда.