Слишком много мастерства

Театральные антрепренеры России начинают браться за ум - положение обязывает.

Уже прошлом году незамысловатые развлекательные спектакли понемногу стали утрачивать притягательность для платежеспособной публики. Вслед за театральным товариществом Олега Меньшикова "812" ("Горе от ума") и параллельно с агентством "Арт-Мост" ("Коллекция Пинтера") ставку на художественные ценности сделали продюсеры Ефим Спектор и Анатолий Воропаев.

Вот предыстория их проекта "Старосветская любовь". В Москве без работы истомилась актриса, пожизненно обреченная умилять публику, актриса, которую в любой роли хочется утешить, ободрить, приголубить, защитить от каких-то опасностей, и эти желания, почти что родительские, кажутся обязательными. То есть Лия Ахеджакова. В Екатеринбурге живет драматург, пьесы которого публика любит совершенно поиному: за смачность языка, за умение сопрягать вульгарное и возвышенное, за яркость, регулярно обнаруживаемую в неказистой жизни простонародья. То есть Николай Коляда. По просьбе Ахеджаковой он написал новую пьесу, переделав по-своему гоголевскую повесть "Старосветские помещики". Роль Пульхерии Ивановны трогательно-хлопотливой старушки, малороссийской Бавкиды - пленила актрису. Дело стало за партнером, и его нашли на родине сюжета.

Роль Афанасия Ивановича взял на себя Богдан Ступка - знаменитейший из артистов Украины, а с недавних пор вдобавок министр культуры. Сам он называет себя "министром обороны культуры", и эта шутка чудно отражает главные актерские свойства Ступки - ум, юмор и постоянную готовность блеснуть ими обоими.

Пару лет назад продюсерская компания решила бы: дело сделано. Талантливого сценографа найти нетрудно, а режиссером может стать любой. Теперь же Спектор и Воропаев позвали к себе Валерия Фокина. Фокин согласился, предупредив: я буду ставить спектакль по-своему. Этого от него и хотели - искусства высшего качества.

И вот что-то не сложилось.

Впечатление такое, что живое искусство задохнулось от переизбытка проявленного мастерства.

Коляда переусердствовал с игрой в слова: мыркает, гугля, с глузду...

Вот, к примеру: старосветские старички обсуждают, чего бы Афанасию Ивановичу "покушенькать".

Поначалу это трогательно, но, когда глагол прозвучит в пятнадцатый раз, хочется чем-нибудь (пусть даже и съестным) немедля заткнуть рот Богдану Ступке.

Однако будет и двадцатый, а потом Ступка решит: нет, не покушенькать, а так, чего-нибудь поплямкотеть. И все по новой.

На роли второго плана Фокин пригласил чудесных артистов. Автора сыграл Игорь Ясулович, ключницу Явдоху - Надежда Маркина; они работают очень точно, но словно бы через силу. Маркина, пленявшая тонкостью и мягкостью в спектаклях Сергея Женовача, вполне уверенно исполняет жесткий, почти шаржевый рисунок роли, заданный режиссером, - собственно, даже не рисунок, а пунктир. Ясуловичу пришлось туже. Текста у него немного, но на сцене он присутствует почти всегда: как наблюдатель, как фигура из сновидений, как мистический персонаж в духе немецкого романтизма. Его изломанный танец в паре с собственной тенью (начало спектакля) был бы превосходен - если б он был уместен в истории старосветских помещиков.

Слишком многого хотел добиться Валерий Фокин. Ритм действия он выстроил с привычной отточенностью и, как всегда, положил сюжет на музыку (женские голоса из ансамбля Покровского плюс шумы, всхлипы, перезвоны, отдаленные фисгармонии и т. п., сочиненные и записанные студией "Аудиотеатр"). Вместе с художником Александром Боровским он разумно и эффектно обустроил пространство. Сзади - кирпичная стена, в ее проеме время от времени вспыхивает огонь - и на этом огне Гоголь, разумеется, будет жечь рукописи. Посередине две постели, похожие на огородные грядки; жизнь Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны со зла вполне можно назвать растительной. Вокруг - тыквы, яблоки, подсолнухи, кукурузные початки, стручки перца, головки лука, грецкие орехи, пучки травы, видимо целебной. После спектакля я присмотрелся: и лук, и кукуруза, и трава, и орехи - все настоящее.

На взгляд из зала они казались муляжами. Почему все оно так, понятно. Не понятно зачем.

Один раз в жизни Гоголь сподобился написать повесть о жизни, не имеющей прямого отношения к мистике. У Пульхерии Ивановны пропала любимая кошечка, а потом вдруг вернулась и, вместо того чтоб замурлыкать у ног любимой хозяйки, расцарапала ее и убежала. Старушка потрясена: это, говорит, смерть моя за мной приходила - и она действительно вскоре умрет, уверенная, что так и надо. Но ведь приходила-то не смерть, а просто кошечка! Нет, нужна поправка: тут есть своя мистика. Та самая, которую 130 лет спустя обнаружит, не без изумления, Иосиф Бродский: "В деревне Бог живет не по углам, /как думают насмешники, а всюду. /Он освящает кровлю и посуду... ". Бог варит кашу, ставит изгороди, подшучивает над приезжими. Он все делает.

И Бродский напоследок честно констатирует: вот, за всем этим наблюдать - единственная благодать, доступная атеисту. Просто наблюдать. Какого же черта нужно было впендрячивать в мир старосветских помещиков, прощающийся с будущим (и прощающий будущее - за то, что оно наверняка станет хуже), "всего Гоголя" - с его муками, страхами, сожженными главами "Мертвых душ"? Видимо, Валерий Фокин не мог иначе. Видимо, риск, на который он пошел, ставя спектакль по заказу, оказался неоправданным.

Все претензии к "Старосветской любви" можно было бы отмести в сторону, если б состоялось главное: дуэт Лии Ахеджаковой и Богдана Ступки. Казалось, что тут-то уж некое чудотворение гарантировано, - ан нет, не сбылось. Вместо дивного дуэта - два соло, по-своему прекрасных, но не подкрепляющих, а ослабляющих друг друга. Ступка слишком хорошо понимает, что он приглашен в спектакль, как варяг на царство, и поэтому штукарит с чрезмерной откровенностью; Ахеджакова никак не может смириться с тем, что в спектакле, ею заказанном, ее собственная роль оказалась второй. Может быть, в самом ближайшем будущем она сумеет переиграть партнера, может быть (что более вероятно и желательно), найдет в себе силы ему подчиниться.

Так или иначе, спектакль сегодня выглядит неполучившимся.

Следует как-то его спасать, доводить до максимально возможного приближения к совершенству.

Слишком существенны были его задачи, слишком важен его успех, который обязан быть полным (зрительский-то, в общем, все равно гарантирован). Выбор прост: либо коммерческому театру суждено стать серьезным искусством, либо - никаким.