Отсчет низложенных
Театр на Таганке показал официальную премьеру "Хроник" Шекспира - постановки, задуманной Юрием Любимовым без малого 30 лет назад, но не осуществленной тогда по цензурным причинам. Нет худа без добра - реанимация давних репертуарных планов в последнее время приносит Таганке превосходные дивиденды: главным хитом прошлого сезона стал некогда загубленный цензорами "Марат/Сад" Петера Вайса (лишь по какому-то недоразумению не включенный в список нынешних номинантов "Золотой маски"), "предпремьерный" показ "Хроник" на январском фестивале "Триумфа" сопровождался ажиотажем не то чтобы небывалым, но изрядным - реакция публики на сам спектакль оказалась тогда, впрочем, достаточно сдержанной.
На фасаде сегодняшней Таганки отлично смотрелся бы рекламный слоган, почем зря приватизированный "Кока-Колой", - "Пей легенду! ". Тут у Любимова, без всяких сомнений, эксклюзивное право: стиль Таганки, сформировавшийся во времена, которые кажутся сейчас почти что доисторическими, как выясняется, обладает удивительной устойчивостью к коррозии. Новейшие "Хроники" - наглядное тому подтверждение.
Местами, правда, сбои в спектакле всетаки случаются: возникает, к примеру, бард с гитарой, проникновенным голосом выводящий какие-то лирические песни о главном, - эти неожиданные интонации КСП, пожалуй, самый досадный момент "Хроник". Но целом все в лучшем виде - жестко и энергично: пыль кулис не видна, тем более что и никаких кулис в театре Любимова нет.
Темп в "Хрониках" задан такой,,что если с "Ричардом II" или там с "Генрихом VI" вы не на короткой ноге, а знакомы лишь по заглавию (что, кстати, совершенно естественно не "Гамлет" все ж), то ни за что не вникнете суть интриги. Только протрубил глашатай: "Да здравствует король такой-то! " - как, глядишь, имярека уже низвергли и вынесли вон, а на сцену вышли новые фигуранты кровавых преданий старины глубокой. Четыре пространных текста безжалостно сокращены и вколочены в час пятьдесят сценического времени. И никаких вам антрактов.
Любимов виртуозно использует пространство, выстраивая мизансцены по всем мыслимым горизонталям, диагоналям и вертикалям. Вместо декорации в "Хрониках" голый металлический каркас, что-то вроде замысловатого гимнастического снаряда; бой принца Гарри и лорда Перси "Генрихе IV" поставлен на этом станке как сложнейший акробатический номер; поединок Норфолка и Болингброка в "Ричарде II" и вовсе происходит на раскачивающейся балке под колосниками. На сцене, кажется, нет ни единой точки, не заполненной действием. Хороши паузы - когда распахивается прорубленная в стене дверь и внезапная тишина на сцене секунду спустя наполнятся гулом улицы. (К слову, эту же дверь вытаскивают тела низложенных королей.) Отдельный реверанс - музыке Владимира Мартынова, без которой любимовские "Хроники" так же невозможно представить, как лучшие фильмы Гринуэя - без нервных саундтреков Майка Наймана.
Перечислять актерские удачи можно через запятую, но это было бы, пожалуй, излишним. В "Хрониках", сколоченных жестким монтажным ритмом в плотную шеренгу изменников и триумфаторов, убийц и жертв, тиранов и вассалов, важны не столько отдельные роли, сколько слаженный ансамбль - вся королевская рать, беспрекословно исполняющая волю единственного монарха и диктатора Театра на Таганке.
Аллюзии? Они есть, но, кажется, совсем немного: что-то про национальную идею да про то, что "в наше время надо только выгодно себя продать". Впрочем, в финале сцену занимают убийцы-чернорубашечники во главе с Ричардом III, которого в недавней английской экранизации сделали натуральным наци (на Таганке таки сдержались). Но потом Любимов самолично читает набоковские строки про Шекспира ("Откройся, бог ямбического грома //стоустый и немыслимый поэт! "), и становится понятно, что для него все эти хитросплетения интриг, борьба за власть и мельтешение разнокалиберных злодеев - не более чем суета, пригодная, однако же, для сочинения гениальных сюжетов.
Примерно в таком ракурсе Любимов, настаивающий сегодня, что его театр не политический, но поэтический, смотрит и на историю Таганки. Он не склонен, оглядываясь, видеть лишь руины и твердо знает, что оставил след на этом песке. Кому, как не ему, делать из королей массовку?