Колдовство
Сегодня вечером пройдет церемония вручения премии "Золотая маска". Главный герой предшествовавшего этому фестиваля был известен заранее - литовский "Макбет", удостоенный премии как лучший зарубежный спектакль.
Деятели театра самой разной творческой ориентации встречали этого "Макбета" с одинаковым восторгом. Кажется, больше всего их покоряла редкая самоуверенность режиссера.
Любому читавшему Шекспира будет жаль сцены с привратником, резни в замке Макдуфа, разгадки ведьминских пророчеств в финале.
Режиссура Някрошюса - соляная кислота, разъедающая драматические конструкции. Он убрал не только целые сюжетные линии трагедии. В его спектакле, длящемся около четырех часов, не осталось практически никого, кроме Макбета, его жены да ведьм. Остальные актеры исполняют по нескольку ролей, и очертания характеров плавятся в жарком бреду героя.
Болезнь завладевает Макбетом в самом начале и навсегда закрывает для него реальный мир. Недотепа Банко машинально приподнял котел, над которым колдовали ведьмы, и Макбет, рванувшись, не успел его остановить.
Потом они долго катаются по сцене, одурманенные страшными испарениями. Когда Макбет встает, его взгляд направлен вглубь себя. Отныне он заперт в лабиринтах своего бреда.
У Шекспира Макбет к финалу начинает слегка заговариваться: его постигает обычная судьба шекспировских злодеев, раздавленных собственным всевластием.
Когда к нему прибегает офицер с сообщением, что на Дунсинанский замок движется 10 000, тиран переспрашивает: "Кого? Гусей? ". У Някрошюса Макбет слышит гусиный крик с самого начала. Эти вопли и хлопанье крыльев преследуют его, сводя с ума, пока он сам не начинает вышагивать гусиным шагом, глухой ко всему, что окружает его. В таком спектакле шекспировский трюк с разгадкой пророчеств делается ненужным. Ведьмы обещали Макбету, что человек, рожденный женщиной, не сможет убить его. И он, Макбет, им верит.
Возможно, в реальном мире его убивает Макдуф, вырезанный до срока из чрева матери. Но на сцене Макбетова воображения его казнят ведьмы во главе с его собственной женой.
Это лишь одно из возможных толкований - своей кипучей мрачной образностью его "Макбет" сопротивляется любой интерпретации, насмехается над попытками разгадать его. Някрошюсовская режиссура - это торжество интуиции над разумом, воображения над нравственностью.
Постановщик искренне не различает добра и зла, но не пытается шокировать нас этим. Его имморализм абсолютно естествен. Его премьер Костас Сморигинас играет страдания Макбета, сгорая в невыдуманной лихорадке. Но Някрошюс не склонен всерьез воспринимать его падение, размышлять над мерой его вины. Его холодок по отношению ко всему слишком человеческому очевиден. Он мыслит не психологическими, а стихийными категориями.
Недаром Някрошюс с такой нежностью относится к шекспировским ведьмам. Это не уродливые старухи, охмуряющие бедного Макбета, а веселые молодые девушки. Они, играючи, варят дохлую ворону, хихикая, выкликают свои заклятия, веселясь, увлекают Макбета к гибели. Они невинны, как животные, - недаром в их пластике столько птичьих и звериных замашек. Они искренне не ведают, что творят. Они - alter ego самого режиссера.
Обладая неповторимым видением мира, Някрошюс имеет достаточно выдержки, чтобы навязывать его зрительному залу. Он не боится 10-минутных пауз, он не пытается расшифровывать свои метафоры. Эта самоуверенность выгодно отличает Някрошюса от его коллег. Современный режиссер откровенно стесняется своей власти - над сценой, актерами, публикой. Он стесняется проговаривать свои мысли, не рискует воздействовать на зал. Он привык обслуживать - звезд, авторов, богатого зрителя. В лучшем случае из такого застенчивого деятеля получается Мирзоев. В худшем Житинкин. Някрошюсовская смелость на этом фоне кажется диким, невозможным исключением.
С таким презрением к тексту, к залу, к хорошему вкусу у нас не ставили со времен Мейерхольда.
Поэтому народные артисты и стахановцы антреприз, знатные продюсеры и начинающие комики, рабы стационаров и летуны, бегут "на Някрошюса" без разбора собственных амбиций и творческих пристрастий. Очевидно, Някрошюс открыл в своем ремесле что-то такое, чего не хватает современному театру.