Неглубокая могила
В студии под руководством Олега Табакова прошла серия премьерных показов спектакля "На дне" в постановке Адольфа Шапиро. Несколько лет назад Шапиро с успехом поставил в этом театре другую горьковскую пьесу - "Последние", подарив блестящие роли Табакову и Ольге Яковлевой. Новый спектакль - тоже из тех, что принято называть "актерскими", непременно отмечая при этом, что подробности тут важнее общей концепции.
Нельзя, однако, сказать, что концепции у Шапиро нет. Она заявлена дважды: в сценографии и музыкальном оформлении. Художник Александр Боровский выстроил на сцене точное подобие зрительного зала: ночлежные нары, на которых расположились персонажи пьесы, стали рядами скамей с номерами сидений. Объяснять метафору излишне - как всякое общее место, она не нуждается в трактовке. Музыкальный лейтмотив выбран удачнее: все действие идет под аккомпанемент "Болеро" Равеля и назойливый повтор одной и той же темы служит знаком дурной бесконечности.
Это вообще очень мрачный спектакль, от горьковского босяцкого романтизма в нем не осталось и следа.
Градус этого романтизма обычно меряют по хрестоматийному монологу из четвертого акта - про человека, который "звучит гордо".
Приглашенный на роль Сатина (и сыгравший ее превосходно) Александр Филиппенко произносит этот пафосный текст устало и желчно. Его речь, в которой каждая фраза разъедена иронией, слушают двое: Барон (Виталий Егоров) и Актер (Андрей Смоляков).
Последний именно после этого монолога и пойдет вешаться. То есть сказано все-таки сильно.
Это не только важнейшая, но и, несомненно, лучшая сцена спектакля. Сыгранная негромко, на паузах, она кажется моментом внезапного отрезвления, какое бывает под утро после пьяной бессонной ночи (недаром в этом "На дне" пьют почти беспрерывно). Суть озарения, впрочем, проста: никакой надежды нет, единственный способ оборвать бесконечное и бессмысленное болеро обыденности - пойти и удавиться.
Новая версия горьковской пьесы напрочь лишена привычной диалектики, возникающей из противопоставления Сатина и Луки. Противопоставлять тут нечего. Как в сатинском резонерстве нет пафоса, так в лукавом страннике, каким играет его Олег Табаков, старательно сдерживающий желание раскрасить рисунок роли бенефисными интонациями, нет совершенно никакой загадки, никакой идеи и никакой исключительности. Этот бродяга в засаленной телогрейке слишком понятен и обыкновенен - каждой фразе и каждому действию Луки в режиссуре Шапиро найдено сугубо бытовое объяснение. Очень понятно, например, почему он так неожиданно исчезает за 20 минут до финала, когда начинается драка в квартире Костылевых: оставаться там, где вот-вот появится полиция, старику не резон - и паспорта нет, и по повадке видно, что беглый.
В этом спектакле, где все подчеркнуто заурядно - и одежды, и жесты, и чувства, Лука из того же серого теста, что и другие обитатели ночлежки. А мягок, как известно, оттого, что много мяли.
Прочих, однако, тоже помяло изрядно. Одни, как Сатин и Барон, сидели, и это (в особенности у Сатина) хорошо заметно. Слесарь Клещ (Александр Мохов) хоть и не сидел, но едва ли не больше всех похож на уголовника: такой не то что не пожалеет - удавит за грош; одна сцена, в которой этот пролетарий с мозолистой душой жадно поедает оставленные для умирающей жены пельмени, дорогого стоит. Профессия Насти (Евдокия Германова) без труда узнается по пошлым нарядам и развязной манере. Актер Андрея Смолякова запоминается написанной на лице обреченностью, красавица Василиса (Кристина Бабушкина) - ежеминутной готовностью к истерике, невзрачная Наташа (Мария Салова) - запуганностью и унынием.
Тягостное ощущение безысходности - вот то, что объединяет всех этих разнообразных персонажей. Их "дно" - неглубокая могила. В подвале на улице Чаплыгина тесно, душно, и музыка - запущенное в сотый раз "Болеро" - играет так весело, так бодро, что не хочется жить.