Мекка по-русски
На вернисаже в Московском Центре искусств было весело.
Молодые ленкомовские актеры, сидя за столиками, изображали богемную жизнь, публика угощалась продукцией спонсора выставки, Remy Martin, на красном месте помещался объемистый зад барышни из "Улицы Блондинок" Бориса Григорьева (1917, Музей Академии художеств, Петербург), и чувствовалась легкость необыкновенная в мыслях.
Срежиссированная куратором Мариной Лошак несерьезность была очень кстати: то, что могло произвести небольшое потрясение, под коньяк с маскарадом прошло незаметно. Произвольный набор авторов был принят как должное.
Когда список экспонентов козыряет именами Константина Коровина, Бориса Григорьева, Давида Штеренберга и Александра Дейнеки - жди подвоха..До вернисажа о "Парижском кафе" можно было сказать только, что выставка, как обычно в Центре, ожидается тематическая, вещи - редкие, из провинциальных музеев и из частных собраний: а там может оказаться что угодно. Мелкобуржуазное прошлое мастера соцреализма Дейнеки. Неоклассик Григорьев, напоминающий больше символиста Сапунова. Ранний символистский Александр Шевченко. Поздний Ларионов. Поздний Коровин. Все классики, но в вызывающе неканоническом варианте.
Сюжеты - не обязательно про кафе. Парижское кафе здесь только символ, точка магнитного поля, притягивавшего русских художников, обещание свободы.
Григорьев вместе с женой и сыном бежал из Советской России на лодке: сперва в Финляндию, но финиш - только в Париже.
Надо сказать, что творческая свобода творила с русскими парижанами престранные вещи. Интернациональный котел "парижской школы" нивелировал индивидуальные различия, и русские словно бы теряли стилевую упругость. Штеренбергу, который в Париже учился, нашел там свой оригинальный стиль, но потом туда не вернулся, кажется, повезло больше, чем эмигранту Шагалу. Шагал - тоже парижский ученик, но возвращение в Париж после нескольких неудачных попыток ужиться с советской властью превратило его просто в другого живописца. Задушевный сюр Шагала второго парижского периода необычайно популярен, с ним, собственно, ассоциируется представление о Шагале как о мировой величине - но в формальном отношении художник стал куда менее интересен.
Коровин после отъезда вовсе регрессировал: стал культивировать старомодный импрессионизм. Даже жесткие живописные конструкции Роберта Фалька выглядят в это время какими-то разжиженными.
Зато Париж, зато свобода.
В сущности, выставка иллюстрирует старинный миф. Париж земля обетованная. Париж - это кафе "Ротонда" на Монпарнасе. И свобода. Ощущение которой иногда, кажется, коренится в необязательности именно этих произведений для этих мастеров.
О том, что реальная жизнь русского парижанина рисуется иначе, не в столь розовых тонах, можно не вспоминать. Что с того, что семья Штеренберга годами ютилась в тесной мастерской? Что Григорьев после шести лет эмиграции передавал через Маяковского просьбы к наркому Луначарскому: пусть позволят вернуться. Париж - миф, а миф бесполезно проверять на историческую достоверность. Все равно что выражать недовольство вымытостью ленкомовского "клошара" или тем, что угощали коньяком, а не абсентом или кальвадосом.
Выставка продлится до 1 июля.